— Мне совершенно все равно, — Млад сел с ней рядом и опустил голову.

— Послушай… — Дана вздохнула, — Вообще-то, это просто свинство.

— Мне стоило додуматься до этого раньше, извини…

— Нет, не извиню! Не извиню! Ты ведешь себя как ребенок! Неужели ты не понимаешь, что это давно превратилось в государственное дело, и речь не идет о смерти мальчика, речь идет о том, чтобы обезвредить тебя! Тебя!

— Я не хочу, чтоб это превращали в государственное дело. Я не хочу, чтоб два суда наживались на Мишиной смерти. И кому нужно меня обезвреживать? Я что, причиняю кому-то вред?

— Младик, тебя хотели отравить, ты забыл? — Дана сказала это мягко, с испугом.

— Ну, не отравить… И, возможно, вовсе не хотели… Эта травка — сильное обезболивающее, ее могли добавить в мазь из благих намерений.

— Это отговорка. Младик, я, конечно, не все понимаю, но это действительно стало государственным делом, хочешь ты этого или нет, — Дана помолчала и выдохнула, — в тебе видят наследника Белояра.

Он вскинул глаза и поднял брови:

— Во мне? Наследника Белояра? И кто, интересно, это увидел?

— Князь. И те, кто тащит тебя в суд, и те, кто подсунул тебе эту самую мазь.

— Князь не может ничего в этом понимать. Сила волхва не подчиняется княжеской воле. Я довольно слабый волхв-гадатель, и я знаю это лучше князя. Я при всем желании не гожусь Белояру в подметки! Я сильный шаман, но я всего лишь вызываю дождь на хлебные поля. Это — мое призвание, мое предназначение!

— Я боюсь, ты не доживешь до того времени, когда докажешь это или опровергнешь. Тебя или убьют, как Белояра, или осудят как предателя, или отравят, или придумают что-нибудь еще! — выкрикнула Дана со слезами на глазах, — тебе обеспечили защиту и покровительство князя, и суд над Осмоловым, и оспаривание решения суда докладчиков — это сделано только для того, чтобы показать: ты под защитой! Тебя трогать опасно!

Млад вздохнул и улыбнулся — она на самом деле боялась за него.

— Что ты улыбаешься? — не поняла она, — что смешного ты в этом увидел?

— Не бойся за меня, со мной ничего не случится, — Млад погладил ее руку, — никто меня не отравит, не убьет и не осудит. Вот увидишь. Я не могу быть преемником Белояра.

— Даже если это так, не смей и думать о том, чтоб оговорить себя в суде! Это плевок в лицо людям, которые защищают тебя. Ты расстроишь их планы, ты…

А Родомил — это человек, который его защищает? Млад скрипнул зубами.

— Мне не нужна защита. И мне нет дела до их планов. Превратить смерть мальчика в игральную кость, устроить из нее представление… Это гнусность, тебе не кажется?

— Младик, ты передергиваешь. Это не так. Пойди и поговори с Родомилом, пока он не уехал. Пусть он объяснит тебе, в чем дело, если ты не хочешь слушать меня.

— Этого мне только не хватало, — проворчал Млад.

— Тогда хотя бы сообщи ему о своем решении. Это будет честно. Пусть он заранее знает…

Млад подумал вдруг, что дело вовсе не в перепродаже Мишиной смерти, и не в politiko, не в игральных костях — все это его собственные отговорки. Ему просто страшно бередить рану, страшно вспоминать, страшно ощущать себя виновным и оправдываться при этом. Проще и честней признать себя виноватым сразу. И если это рушит какие-то планы главного дознавателя, то никто его не просил Млада защищать…

— Хорошо, я пойду и скажу об этом Родомилу, — он скрипнул зубами и поднялся, — пусть он знает об этом заранее.

Дана тоже встала с места и пошла вслед за Младом.

— Я тебя провожу, — сказала она, когда он начал надевать валенки.

— Я не заблужусь, — ответил он не очень-то любезно.

— Тогда я просто постою на крыльце.

Он смягчился и, выпрямившись, приобнял ее за плечи:

— Ты простудишься. Там сильный ветер.

— Младик… — Дана опустила голову ему на грудь, — я почему-то боюсь за тебя сегодня.

Он не мог ее не поцеловать. Может, из-за его глупой ревности, может, потому что они так давно не оставались наедине, но в тот вечер она казалась ему удивительно красивой и желанной. И шел он к ней вовсе не для разговоров, которые могут услышать шаманята…

И опять все получилось как-то глупо, потому что валенки он так и не снял. И, вместо того, чтоб насладиться любовью на ее широкой кровати под пологом — как у княгини — не думая о времени, они творили любовь у двери, на узкой лавке под шубами, торопясь насытиться друг другом, стискивая друг друга в объятиях, изнемогая от близости, мучаясь невозможностью раствориться в чужом теле, тоскуя друг о друге в миг самого тесного соития. Словно боялись друг друга потерять. А потом долго молчали и не спешили разомкнуть объятья. Пока валенок, соскользнувший с ноги, не упал на пол.

— Чудушко мое, — Дана вытерла набежавшие на глаза слезы, — вот за это я тоже тебя люблю — десять лет как в первый и в последний раз…

Разговор с Родомилом получился совсем не таким, каким его представлял Млад. Ему показалось, главный дознаватель давно ждал этого разговора и готовился к нему. О решении Млада признать себя виновным в смерти ученика он только махнул рукой, сказав, что это совершенно безразлично. И добавил:

— Не вздумай только признаться в том, что Сова Осмолов говорил о тебе правду, чтоб поскорей завершить княжий суд.