Дома никого не было. Мне стало так холодно, так тяжело. Машинально потянулся к телефону, набрал номер Миланы.

— Алло? — тусклый мёртвый голос. Не узнал. Положил трубку. Вечером заставил позвонить Лизу. Признаюсь, боялся говорить с её бабушкой. Лиза ни о чём не спросила. Просто сказала Милане, что если ей нетрудно, пусть свяжется со мной, дескать мне очень нужно. Милана позвонила только на следующий день, когда я уже перестал ждать. Сразу догадался — не могла выйти из дома, а объясняться с бабушкой ей не хотелось не меньше моего. Берегла её нервы, пыталась казаться гордой.

— Андрей? — взбудораженная, ничего не слышащая, ничего не понимающая. Наверное, всю ночь думала, что же мне нужно. Стало стыдно, что побеспокоил. Судорожно придумывал повод.

— Милла, я могу попросить тебя об одолжении?

— Да! Что?! — напряжение. Накалившиеся провода нервов.

— Ты ведь, кажется, хорошо знаешь французский? Мне прислали одну бумагу. Если есть время, может, ты переведёшь?

— Когда? — она, наверное, была разочарована.

— Как тебе удобней…

— Мне всё равно.

— Сейчас, может быть?

— Если хочешь. Где?

— Тебе не трудно приехать? — я обнаглел окончательно. Её наверняка оскорблял такой вызов по телефону, но отказать она не могла. Пока ждал Милану, думал — а что сталось бы с ней, не встреть она меня в казённой зелени отделения милиции. Вероятно, она до сих пор оставалась бы такой же неприступной, настороженной. Или быть может, ей повстречался бы другой. Искренний, сильный… Интересно, она жалеет, что встретила меня? Шаловливый звонок в дверь. Застенчивая полуулыбка. Я засуетился: помог ей снять пальто, достал тапочки. В два счёта перевела документ. Я вытащил пиво, она — пачку сигарет. В окошко стучался мокрый снег. Сгущались сумерки.

— Так тяжело… — даже не заметил, что произнёс это вслух.

— Очень, — Милана соглашалась, искоса поглядывала на меня. Не знала, зачем я её позвал. Я и сам не знал.

— Любишь кого-то, а выходит что-то невразумительное…

— Тебе легче. Ты ещё можешь кого-то любить, — тихий, но в то же время измученный, резкий голос. — Мне кажется, я теперь всех ненавижу. Особенно тех, кто не равнодушен ко мне.

— Брось! Ко мне-то ты не так относишься… — вырвалось само собой. Быстрый изумлённый взгляд. Выпила залпом пиво. С силой затушила тлеющую сигарету.

— Я лучше в туалет пойду… Всё там же?

Я кивнул. Сам потянулся к сигарете. Зловонный дым, режущий горло… Зачем она курит? Боже мой! Что я делаю? Зачем? Зачем я позвал её? Чтобы отразиться в любящих меня глазах? Почувствовать себя живым, нужным, значимым? Думаю, мало кто из моих знакомых справился бы с таким искушением. Разве что Лиза со своим лозунгом: «Nil admirari». Оправдания мне нет. То, что я делал было гадко, подло. Но что такое подлость? Всего лишь результат беспомощности, слабости… Милана возвращала мне меня. Только с ней я понимал, что ещё жив, что ещё не потерял остатки рассудка, что ещё связан с реальностью. Пускай лишь прошлым. Когда она разлюбит, меня уже нигде не останется… Я просто исчезну, кану в забвении. Но Милана ещё любила. И казалось, этому не будет конца, её силы не иссякнут. Эта черноглазая девочка удерживала меня, семидесятикилограммового мужика, на краю гибели. Погибая сама, будоражила во мне какое-то омерзительное тщеславие, тошнотворное любопытство. Хотя в то же время моё сердце трепетало от жалостливой нежности.

Милана вернулась, плюхнулась на стул — уже захмелела. С вызовом блестела глазами.

— Ездил осенью на Залив. Хочешь посмотреть фотографии?

— Давай, — кивнула головой.

— Только… Только там Вика… Тебе как?

— Всё равно! Андрей, ты не переживай за меня. У меня всё отлично. Я вышла замуж.

— Замуж? — Милана не умела врать. У неё нет моего артистизма, дара перевоплощения, чувства роли. Быть может, в этом и заключается талант? Способность сильно переживать, а потом продавать свои муки, отдавать их кинокамере, выкидывать душу зрителю. Я мог представить себе, что Милана — это Вика. Мог заняться сердечным онанизмом, возбудить к себе любовь к этой девочке. Она бы не заметила. Я уверен. Но тогда мне постоянно пришлось бы играть… Или нет? Она мне нравилась. Мне нравилось, как она на меня смотрит, как запоминает каждый мой жест. Каким сильным, всемогущим становишься, когда кто-то так на тебя смотрит! Но даже если Милана простит меня, я не прощу себя никогда. А жить с постоянным чувством вины, значит умирать каждую секунду.

Быстро переворачивала странички альбома, скользила вкусными глазами по снимкам, каждый раз на мгновение впиваясь взглядом в изображение Вики.

— Почему же ты не сообщила о свадьбе? — нелепый идиотский вопрос.

— Наверное, я забыла написать в том письме…

— В письме? — я решил не признаваться, что читал те никому не нужные признания. Мне казалось, так ей будет легче.

— Ты ничего не получал? — живой удивлённый взгляд. Быт, будничные дела — лучшее лекарство от сердечных мук.

— Нет, — уверенная ложь.

— Странно… Значит, не судьба…

Расстались никак. Каждый при своём. Она ничего не поняла. Я понял слишком многое. Есть такое славное выражение — «Дело в шляпе!» Так вот я ощущал себя в этой самой шляпе. Иначе не объяснишь. Проводил её домой и бросился в городскую толпу. Хотелось смешаться с кем-то, потеряться, забыться. Но город не открывался мне. Был чужим, посторонним. Когда Вика ещё не исчезла из моих объятий, я чувствовал себя хозяином каждой улочки, каждого деревца. Ночные огни. Тёмные потоки машин. Дым сигарет, снов… Всё это было таким близким, таким родным. Казалось, нет двери, которую я не смог бы открыть. Но теперь… Я стал изгоем. В лучшем случае — незваным гостем.