– Илька! Я так сказать не умею, но ты всё сказал, а что не сказал, то ещё впереди у нас.

– Точно! Только знаешь что, Мишка?

– Что?

– А я тогда у стенки спать буду! А если нет, то я тебя, Соболь, искусаю щас, прямо вот до самого твоего этого вот!

– Токмаков, дурень! Оторвёшь, на фиг! Узнал место, да? Всё, сказал, спи ты, где хочешь, хоть на потолке! Ой! А вот так вот, а? А ну, не ори! Чего ж мне с тобой делать, когда ты вырастешь? Ох, ты ж... Ну, хана тебе, козявка!

Боги! И вы, Демоны Любви! Вы видите сейчас нас с Мишкой? Видите ли вы сейчас нас, - двух пацанов, захлёбывающихся в изумрудных волнах вечной своей любви друг к другу? Вы, управляющие Судьбой, вы, извечные и дающие нам всё, что мы имеем, не отнимайте у меня Мишку! Не для того вы нас свели в этой жизни и этом мире. Будет у нас всё, а главное, что будем мы друг у друга, и это навсегда, что бы это ни значило, и сколько бы это не длилось. Мы вырастем с Мишкой, и мы останемся самыми лучшими друг для друга навсегда, и этот свет будет гореть у нас в душе, и, может быть, этот свет зажжёт ответное сияние в ком-то ещё...

Если свет в душе по настоящему яркий, если он горит изумрудным пламенем, зажжённым самими Богами, то этот свет обязательно вызовет ответное сияние в другой душе, если она ждёт этого, если это ей нужно, как облака для крыльев. Вот это я завтра Соболеву и скажу, жалко дрыхнет он сейчас. Все дрыхнут, а Борька дрыхнет громче всех. Мне-то чего не спится, а? Всё ведь хорошо, вроде бы. С мальчишками так побесился, - Соболю с мамой пришлось нас четверых успокаивать.

И снова прав Мишка оказался, - интересно, каково это, быть всегда правым, - в который раз Мишка оказался прав. Сколько времени я провёл с пацанами, и всё это время Миша Шилов не сводил с меня серых своих глаз. Как-то неловко даже. А какой парень оказался! Да... Историей авиации увлекается, надо же. Завтра же в "КнигоМир" съезжу, что-то я там такое видел, альбом какой-то здоровенный... Ха, как мой Вадька рот разинул, когда младший Миша про Ил-2 рассказывал! То-то, это тебе не рыбок зелёнкой травить, и не марсоход "Апартьюнети" из пылесоса делать. Да, кстати, альбом-то этот, дорогущий, наверное... А мальчишка гордый, по-моему, и мама его ещё, - как она на это посмотрит? А, ладно, решиться как-нибудь, - Вадьке подсуну, когда они с Егоркой пойдут на день рождения к Мише... Да ни фига! Сам подарю! А с мамой Мишиной... Да всё в порядке будет, вот на неё я Вадьку-то и напущу! Точно. Перед этим тараканом ещё никто не устоял.

Не отпущу я этого пацана, нельзя мне его упускать, и ради себя, - но это ладно, - ради него самого нельзя мне его терять. Таким мальчишкам, как Миша Шилов необходим в жизни старший мужчина, любящий, разумеется... Ему это нужно, и я уже готов, кажется...

Ах, ты ж, тетеря! Сигареты в кабинете у меня. Блин, как курить охота. Пожалуй, придётся сходить, - ладно, потихоньку, чтобы мальчика не разбудить. Хитрец, ты, Токмаков! Себе-то уж не ври, не надо. Ну да, хочется мне на Мишу Шилова ещё посмотреть. Хочется... Красивый мальчик. Не яркая красота, не режет глаз, но чем дольше на него смотришь, тем труднее оторваться. Как японский клинок... А интересно как было на них смотреть, на двоих Мишек, на большого и поменьше. Тати и вакидзаси. Два клинка, два совершенства, один постарше, другой помоложе, но отделка та же. Состязание Мурамасы и Масамуне, листья на поверхности ручья... Какой всё-таки Соболев умница у меня! Благородство и ясность души. И отчего бы это мне такое счастье?

Так, ну что? Осторожненько, на цыпочках... Во Борька даёт, - свист на весь дом... Ха, после такого обеда! Чего это? Свет в кабинете...

– Ты чего, Миша? Не спится на новом месте? Или диван неудобный?

Миша не пугается моему появлению, вовсе нет. Он сидит, по-турецки скрестив ноги на диване, накинув одеяло на плечи, перед ним лежит раскрытый альбом студии Межова.

– Да нет... Хорошо всё, Илья Палыч, так просто. А диван очень удобный, я даже и не думал, что такие удобные бывают. И кожа под простынёй скрипит, уютно так... Я так просто, - не знаю, не спится, и всё...

– Да? И мне вот тоже. А я, знаешь, за сигаретами пришёл, курить захотелось, дай, думаю, потихоньку...

Мы с Мишей молчим. Да... Ладно, бери свои сигареты, и мотай отсюда...

– Межов?
– глупо спрашиваю я.

– Да. Ничего, что я взял посмотреть, вы не заругаетесь?

– Ну а чего мне ругать тебя, Миша? Смотри... Нравится?

– Очень! Вот, - "Серый Бумер". Здорово. А это я не понял, - "Пасифая".

– Ну, это была...
– я чуть смущаюсь.
– Как тебе, понимаешь, сказать? Это мамаша Минотавра. Лабиринт, Тезей, Ариадна... Слыхал?

– Что-то слыхал, кажется, - спокойно отзывается Миша.
– Илья Павлович, а спросить можно?

– Валяй.

– Неужто всё это настоящее?
– Миша обводит рукой кругом себя и торопится объяснить: - Я имею в виду, - неужто этим оружием взаправду бились? И убивали, да? И тот нож каменный, чёрный, который Вадимка показывал, - неужто им индейцы людей в жертву приносили?

Я лишь киваю головой, и чуть подумав, присаживаюсь рядышком с Мишей на диван.

– Вау! По груди, - и сердце наружу вырвать!
– Миша ёжится под теплым верблюжьим одеялом.

– Ножик гадостный, чего уж тут говорить. Он мне в куче достался, - ты не думай, Миша, я такие вещи не люблю. Если бы не Вадька, я бы от него давно уже избавился, но ведь крику будет, - не оберёшься. А про другие вещи ты хорошо сказал, - бились. Правильно, точно и хорошо. Бой, - это почти всегда честно. А если не честно, - тогда и не бой, а измена. И выбор. Всегда в бою выбор, и восторг ещё...

Миша, распахнув свои серые глазищи, не мигая, смотрит на меня, и к моему плечу привалился, сам, похоже, не заметил...