В большой светлой комнате за одним из столов расположился Храмов. Напротив него как-то неловко, боком, сидел бледный вихрастый паренек лет пятнадцати в расстегнутом сером пальто, на тонкой шее болталось скрученное в жгут старенькое кашне. Глаза его, темные и испуганные, смотрели на Храмова, пухлые в трещинках губы заметно дрожали. Больше никого в комнате не было.

При виде входящих Храмов поднялся со своего места. Вслед за ним вскочил и паренек, комкая в руках шапку. Он оказался худым и очень высоким, выше Храмова, и от этого выглядел еще более жалким.

— Продолжайте, — махнул рукой Лобанов. — Мы послушаем.

И они с Сергеем сели за соседний пустой стол.

— Ну, Пановкин, — строго сказал Храмов, опускаясь на прежнее место, — ты все понял?

— Понял, — еле слышно ответил тот, опуская голову.

— И про свою ответственность понял?

— Понял…

— Время я тебе дал подумать?

— Дали…

— Вот видишь, все как положено, — удовлетворенно заключил Храмов и уже с укором продолжал: — А ты мне свой поступок не объяснил как надо. Поэтому я тебя еще раз спрашиваю: зачем ты ту заразу купил?

— Просто так…

— Неразумно объясняешь…

— А разумно это не объяснишь…

Сергей с интересом посмотрел на паренька, потом на Лобанова, и друзья, поняв друг друга, улыбнулись.

— Вот и выходит, — строго сказал Храмов, — что парень ты неразумный, то есть глупый. Понятно?

— Понятно…

— Отец тебя, видно, мало порол. Вот и вырос до неба, а ума не набрался.

— Он меня никогда не порол. — Губы паренька вздрогнули от обиды, и он метнул враждебный взгляд на Храмова.

— Оно и видно, что не порол, — все тем же строгим и ровным голосом произнес тот. — Подойдем тогда с другой стороны. У кого купил?

— Не знаю я его.

— Знаешь, Пановкин. Я тебя не тороплю. Подумай. Сообрази. Я тебе, кажется, про ответственность говорил. Говорил я тебе про ответственность?

— Говорили.

— Ну вот и соображай. Тебе же лучше будет, если скажешь.

— Не знаю.

— Я тебя не тороплю, Пановкин, — с угрозой предупредил Храмов. — Я тебя соображать призываю.

— Не знаю, — упрямо повторил паренек, опустив светлую вихрастую голову.

— Одну минуту, Николай Степанович, — не вытерпев, вмешался Сергей. — Разрешите мне поговорить. — И он обернулся к Лобанову: — Не возражаешь?

— Давай, — согласился тот и сказал Храмову: — Выйдем-ка, дело одно есть.

Они вышли из комнаты.

— Ты, Валя, учишься или работаешь? — спросил Сергей.

— Учусь..

— В каком классе?

— В восьмом.

— А потом работать пойдешь?

— Не. Дальше буду учиться.

— Сам решил или отец заставляет?

— Сам. А отец у меня хороший, — с вызовом произнес паренек.

— Где он работает, отец?

— Сообщить хотите?

— Кому? — пожал плечами Сергей. — У нас ведь твой адрес есть.

— На работу. Чтоб опозорить.

— Это отца-то?

— Ага. Что плохо воспитывает.

— Ты, кажется, не хулиган и не вор. Ни тебя, ни отца позорить не за что.

— А что купил?…

— Вы за этим и на рынок пришли?

— Не. Мы корм для рыб пришли покупать.

— Ну вот видишь Где же работает отец?

— На заводе, лекальщик он, шестой разряд имеет, — в голосе паренька прозвучала гордость. — Портрет его на заводской территории выставлен.

— Знатный у тебя отец.

Сергей не спеша закурил и, помедлив убирать сигареты, спросил:

— Куришь?

— Не. В детстве курил, бросил.

Паренек явно оттаивал, говорил уже свободно, даже бойко, и без всякого страха глядел на Сергея.

— Молодец. Сила воли есть. А я вот никак бросить не могу.

— У вас работа нервная.

— Это верно, — вздохнул Сергей. — Вот хоть случай с вами. Преступления вы, конечно, не совершили. Вред только, огромный вред для здоровья. Но ты, допустим, парень с головой. Попробовал… А кстати, приятно показалось?

— Не. Голова кружится. Знаете, медленно так, как в тумане, кружится. И вкус какой-то сладковатый.

— Другому, может, и понравится?

— Ну, я соображаю, что к чему. А вот Гошка… Ну, он совсем пацан. Говорит, давай завтра еще купим. Я ему кулак дал понюхать. Во, говорю, если — купишь.