— Почему ты не сказала мне, дорогая, что попала в такую переделку? И вообще ни с кем не поделилась?

— Я бы не вынесла, — в исступлении воскликнула Дафна, — я бы не вынесла, если бы кто-то узнал! Я была так зла на весь мир, что решила как-нибудь сама выпутаться. Девушки у нас на работе часто говорили об этом: мол, раз — и готово, и волноваться не о чем. Одна из них потом целый день ходила, скрючившись от боли, и все же на следующее утро вышла на работу. Кроме того, я знала, что Шерли в прошлом году была в Перте у одного доктора, и тот сделал все, что надо. Вот я и написала Шерли и получила его адрес — я сказала, что это для моей подруги.

— А где ты останавливалась? У нее? — спросил Билл.

— Нет. Никакой свадьбы ведь и не намечалось, Билл. — Дафна смущенно склонила голову под тяжестью собственного признания. — Я выдумала это, чтобы уехать. Ну, а кончилось все тем, что у меня не хватило храбрости довести дело до конца.

— Нет, Дафна, ты слишком много на себя взяла, решив своими силами выпутаться из этой истории, — сказал Билл.

— Уж очень отвратительно и ужасно все это оказалось. Я совсем потеряла голову от страха и сбежала. — Дафна то и дело вздрагивала во время рассказа, и слезы ручьем текли у нее по лицу. — Этот человек — у него был вид настоящего убийцы. И такие костлявые руки, словно когти хищной птицы, которая вот-вот растерзает тебя. И дом такой мрачный, у самой реки. Я не решалась войти туда, пока не стемнело. Там была собака, большая, вроде дога, только черная, с зелеными глазами; пасть у нее была раскрыта, и оттуда высовывался кроваво-красный язык.

Ко мне вышла женщина. Она сказала, что мне придется провести у них ночь и что деньги надо вносить вперед. Я дала ей сколько требовалось, и тогда она провела меня в заднюю комнату и велела раздеться. Затем вошел мужчина и тотчас зачем-то вышел. За стенкой рядом стонала какая-то женщина. И тут, Билл, я окончательно перестала владеть собой. На меня напал панический страх, сама не знаю, что со мной стало. Перед домом текла река, черная и блестящая, как стекло, и все внушало мне такой ужас — и мужчина и женщина, у них были такие жестокие глаза! — а больше всего — собака. Я быстро, быстро оделась. Окно было заперто, я ухитрилась открыть его, выпрыгнула и пустилась бежать, но до калитки было далеко, а за мной гналась собака. Я уж думала — мне не уйти от нее. Бросилась в кусты, она за мной. Тьма стояла такая — ни зги не видно! Я только и думала о том, что собака вот-вот набросится на меня. По счастью, я наткнулась на большое старое дерево — банксию — и мигом залезла на него. Тут мужчина позвал собаку, и она вернулась в дом.

От ярости на лбу у Билла выступили капельки пота — бессильная злоба душила его при мысли о том, каково было Дафне, когда она, сбежав из этого дома у реки, пробиралась в темноте сквозь кустарник. Она и сейчас вся дрожала и в ужасе прижималась к нему.

— Не думай больше об этом, родная! — Билл крепко обнял ее за плечи. — Ты правильно поступила, что удрала оттуда.

— Но когда я бежала через кустарник, я бросила чемодан, — всхлипывая, продолжала Дафна. — А в нем была сумочка, билет и деньги. Вот мне и пришлось сидеть в кустах, пока не рассвело, — надо же было найти чемодан. К счастью, я быстро его нашла и поспешила выйти на дорогу, по которой ходит автобус. На вокзале я отправилась в зал ожидания и просидела там до отхода поезда.

— Ну, а теперь забудь обо всем, кроме того, что ты снова дома, и помни: тебе нечего бояться, — сказал Билл. — Знаешь, Дафна, отец очень плох. По-моему, его мучит мысль, что ты его уже не застанешь.

— Ох, Билл!

— Тебе нужно взять себя в руки, родная, и сделать вид, что ты весело провела воскресенье. А об остальном у нас еще будет время подумать.

В комнату вошли Пэт и Пэм с бутылкой пива и бутербродами.

— По-моему, невредно бы подкрепиться, — сказала Пэт.

— Правильно! — улыбнулся Билл. — Дафна сейчас наведет на себя красоту, и мы поедем домой.

Дафна подошла к зеркалу, висевшему над камином.

— Неужели это я? — воскликнула она, увидев свое отражение. Достав из чемоданчика крем, пудру и помаду, она быстро привела себя в порядок, причесала волосы, и ее бледное личико стало опять таким же свежим и хорошеньким, как всегда.

— Вы были куда живописнее сегодня утром, — заявила Пэм, критически оглядывая Дафну.

— Какой ты ужасный циник! — воскликнула Пэт.

— Ничего подобного, — запротестовала Пэм. — Дэф и сама это знает, правда, Дэф? Что поделаешь, если мне хочется писать жизнь, как она есть. Сегодня утром Дэф была олицетворением всех девушек, которым случалось оказаться в ее положении. Этакий измятый, загубленный цветок… А сейчас она затаилась в себе. Пропало это ощущение трагизма, она уже не олицетворяет собой невинную молодость и красоту, грубо попранную и втоптанную в грязь. И все же мне нравится выражение отваги и страдания в ее глазах. Вы разрешите мне, Дэф, когда-нибудь написать ваш портрет?

— Господи, конечно! — Дафна совсем растерялась от такого неожиданного завершения разговора о ее бедах. — Если вам этого в самом деле хочется! Я никогда не сумею как следует отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, Пэм. И вы и Пэт.

— Не будем больше говорить об этом, — сказала Пэт, целуя ее. — Приходите к нам, когда только сможете. И, пожалуйста не падайте духом! Уж мы вместе найдем какой-нибудь выход — вы, Билл, Пэм и я, — даже если вы не последуете моему совету и не расскажете обо всем бабушке.

— О, я никогда не решусь ей сказать! — Лицо Дафны страдальчески передернулось.

— Ну, так я скажу! — обрадовался Билл, довольный этой возможностью разделить с кем-нибудь бремя ответственности. — Бабушка много испытала на своем веку. Надо думать, она и тут подскажет, как быть.

Том медленно умирал, и боль неотвратимой утраты заслонила в ту неделю все остальное для его близких. Как только Дафна вошла в комнату и опустилась на колени подле постели умирающего, он сразу очнулся.