— …как только немецкая комендатура объявила, что перерегистрируют всех жителей, мы с Женей первым делом туда, проштемпелевали паспорта, аусвайс получили — все честь честью, — повествовал Степан Михайлович. — Аусвайс — это вид на жительство. Он у них всё…

Степан Михайлович вел трудное хозяйство. Женя то исчезала на целый день, то, появившись, часами сидела у печки с книгой и снова исчезала. Дед не спрашивал, где она бывает, но по мере сил старался помочь ей. Раз девушка пришла в сильном возбуждении и сказала, что ей надо переходить фронт. Волновалась. Волновался и дед, но, пряча свое беспокойство, принялся сам готовить внучку к первому подвигу. Это он придумал одеть ее похуже, набить мешок разным барахлом: если остановят, показывай паспорт, аусвайс и шпарь по-немецки — дескать, есть нечего. Вот, мол, собрала кое-какое барахлишко на хлеб да картошку менять в деревне… И в самом деле у линии фронта её задержали. Спасли неподдельный аусвайс, чистый немецкий язык да синие глаза. Девушка вернулась домой и весь день молча пролежала на кровати, подавленная пережитым. Но вечером снова ушла и на этот раз в кипени метели без особых приключений перешла реку.

Снова она появилась в общежитии дня через три, уже спокойная, уверенная и даже веселая. Дед приготовил сюрприз. В поисках пропитания и топлива сумел он высмотреть, что в хлопковых амбарах немцы открыли ремонтные мастерские, натащили туда массу машин, что такая же мастерская, но уже для танков, организована в старом трамвайном парке. Он дал внучке отклеенное от столба извещение бургомистра о наборе рабочей силы для восстановления электростанции и пуска ткацкой фабрики, «испорченных красными при отступлении». Тем, кто пойдет на работу, сулили жалованье и продуктовый паек. Подпись под бумагой была: заместитель обер-бургомистра города Верхневолжска по экономическим вопросам, дипломированный инженер О. И. Владиславлев…

— Ведь это подумать, какую змею на груди пригрели… Орден кому дали… — прервала рассказ Варвара Алексеевна.

— Вот поди же, — развел руками Степан Михайлович. — Он тут у нас все и сновал, как бес-искуситель: вот вам продуктовый паек, работайте… На пайки-то народ было клюнул — не умирать же с голоду. Потом видят — не то. Вместо пуска-то машины, что поновей, разбирать да упаковывать заставляют. А тут еще подпольщики листовочкой разъяснили, дескать, хотят они наше оборудование на свой фатерлянд тащить, а вы им помогаете… Ну, люди и поразбежались. И остался дипломированный инженер сам-друг со своим бургомистром.

— Смотри, какой гад! А на собраниях всех речистей был. Статейки пописывал… — сокрушалась Варвара Алексеевна, как будто это она прозевала предателя. — Ну, а сейчас он где? Хоть поймали?

— С собой они уволокли. Его тут кое-кто стерег с подарочком, да, видать, прозевали… Хитер он, этот Олег Игоревич.

— Не он хитер, а мы лопоухие… Ну и дела… А у нас слух ходил, будто механик Лаврентьев с электростанции к этому поганому делу приложился.

Дед и внучка оба протестующе замахали руками.

— Лаврентьев! — взволнованно сказал Степан Михайлович. — Его б по старому времени к лику святых великомучеников причислить, Лаврентьева… Ведь он части от электрических машин в Тьме топил, когда отходили. Ну, на речке простыл, его болезнь к кровати и пришпилила. Даже спрятаться не успел. Так в своей квартире лежать и остался… Ну, немцы, должно быть, через кого-то про утопленные части прознали, к нему и приступили. Ходят вокруг, еду из офицерской кухни ему посылают, врач их к нему повадился — дескать, немецкое командование уважает интеллигенцию… Потам и этот иуда, Владиславлев, туда стопы свои направил: зря, мол, вы упорствуете. Что уж он там ему толковал, я не знаю, а только известно, что Лаврентьев слушал-слушал да как этому иуде в морду плюнет.

— Ну, а дальше?

— Дальше начали его брать измором. Поставили у порога солдата: ни ему выйти, ни к нему войти. Мол, одумаетесь — скажите часовому, все будет: и еда, и врач, и на лучший курорт в саму Германию отвезем. Не позвал. Помер — то ли от голода, то ли от болезни, то ли замерз в нетопленной квартире… Во как было. И будь я Михаил Иванычем, я б этому инженеру Лаврентьеву звезду Героя на могилу положил…

— Сочтут нужным — положат. Это не наша забота, — прервала Варвара Алексеевна и испытующе посмотрела прямо в глаза мужа. — А ты, старый, все от немца следы отводишь.

— Эх, торопливый ты человек, Варьяша, все у тебя скорей да вприпрыжку, а от недопеченного-то брюхо пучит. Ну, коли так, слушай о немце.

…Второй переход через фронт и обратно Женя совершила благополучно. Третий ей предстояло сделать уже с напарницей. Теперь она собиралась без особых тревог, весь день была весела, выстирала, высушила над печуркой и погладила деду белье. Читала «Последний из удэге» Фадеева. Под впечатлением прочитанного, укладывая, по обыкновению, в мешок всякую всячину, принялась горячо доказывать, что дальневосточным подпольщикам и партизанам в гражданскую войну было много трудней, чем теперешним. Перед уходом она даже заглянула в зеркало.

В эту ночь Степан Михайлович, раздумывая о внучке, никак не мог уснуть. И вдруг в коридоре послышались тяжелые шаги и кто-то стал колотить сапогом в дверь. Не одеваясь, старик отпер и отпрянул: из тьмы на него шагнул высокий худой немец в военной форме. Он держал на руках Женю. Голова ее, откинутая назад, бессильно покачивалась. Мгновение он постоял в дверях, потом решительно подошел к кровати и осторожно.

— Белочка! — крикнул дед, наклоняясь над кроватью. Девушка лежала неподвижно, в какой-то неестественной, неудобной позе. Глаза были закрыты. — Что с тобой, девочка, внученька?