Можно было бы ожидать, что эти двое возьмут Нового Ребенка и отправятся в долину, за гору, но они этого не сделали. Почему? Мы не знаем. За горой братья, здесь сестры. Там отцы. У них нет стариков, таких, как здешние старухи, Старые Они. Что ж, нет, так появятся. Вопрос времени. Молодой — старый. Мы — Расщелина. Они — монстры.

Появление новых людей вызвало в их сознании сравнения, каждое новое понятие обрело тень.

Те, другие, в долине ждали и надеялись, маялись в ожидании следующего визита женщин. На горе почти постоянно толклись наблюдатели, да и орлы все видели, монстры глядели сверху на копошившихся на берегу козявок и старались распознать среди них Мэйру и Астру.

Монстры с их беспокойными, невесть на что реагирующими трубками, вдруг вскакивавшими тугой дугою, затем постепенно обвисавшими, в напряженном состоянии мешавшими, цеплявшимися за кусты, воспринимали голодный шепот своих трубок как вопль всей своей сути, души своей. Они без повода придирались друг к другу, дрались, изобретали воинственные игры, иногда опасные.

Один из наиболее сообразительных, которому надоело вытаскивать занозы да шипы из своего постоянно мешающего члена, соорудил ему защиту из орлиных перьев и листьев. Тут же началось соревнование, кто состряпает наиболее высокохудожественный передничек. И вот уже все монстры щеголяют в обновках, постоянно выдумывая новые фасончики и фестончики.

Затем всех монстров поразило неожиданное событие: умерли двое старших ветеранов, искалеченных жестокими расщелинами. Они с тихой тоскою следили, как приносят неповрежденных младенцев орлы, видели и женщин, детей приносящих. Смотрели, сравнивали, сознавали свое несовершенство, уродство. Видели это и все остальные. Смерть этих двоих устранила источник горечи, захватила с собою и принесенный ими в долину детский язык. Монстры с большой охотой перешли на речь, принесенную Мэйрой и Астрой, постоянно в ней практиковались и без всяких сожалений распростились с прежним младенческим лепетом. Но в то же время им казалось, что ушли от них не только эти двое, ушло еще что-то, и как будто их осталось намного меньше.

На них давил страх, они постоянно чувствовали опасность. Да, орлы принесли им двоих новых монстров, и эти младенцы уже кормились у оленихи, но вдруг снова придет смерть? Хищники иногда выскакивали из лесу, воровали детей. Река уносила неосторожных в море, и они исчезали навсегда. Мало их было, слишком мало. Вот двое умерли без всякой причины — древним людям еще не понятно было, что можно умереть от старости, — а вдруг они все умрут так же, просто умрут? Хроники повествуют об их страхе.

На ночь они выставляли стражу, следить за лесными хищниками, заготавливали груды камней. Камнями они швырялись метко, могли и птицу сбить на лету, убить мелкое животное. Швыряли они также дубинки и палки, могли загнать всякую живность. Но они знали, что если из леса вдруг вырвется стая диких зверей, им несдобровать.

Когда с гор спустились женщины, их встретили горячими объятиями, но и на предупреждения насчет хищников не скупились. Визит удался, монстры в восторге, их дамы тоже, но всему на свете приходит конец, и вот компания отправляется обратно к побережью. Они оседают в пещерах возле Мэйры и Астры — территориальная констатация новой расстановки сил, раскол Расщелины.

После их ухода оставшимся в долине становится совсем одиноко. К тому же почти сразу погибают еще двое. Они залезли на дерево за какими-то лакомыми плодами, не заметив затаившегося там хищника. Сбежать им не удалось, большая дикая кошка оказалась слишком проворной. Оба не вернулись в долину.

Парни сгрудились вокруг большого бревна, опасливо вглядываясь в окружающую чащу. Им захотелось бежать за гору и уговорить женщин вернуться, остаться в долине.

Орлы приносят еще двух новорожденных монстров, орущих от голода, требующих пищи. Наконец-то новое пополнение, как раз вместо двух погибших в лесу. Надо кормить, но старой оленихи не видать. Орлы высятся над принесенными младенцами, наблюдают за их корчами; младенцы надрываются, засовывают в рот крохотные кулачки… Там, за горой, множество тяжелых от молока грудей, но они далеко, а соски монстров бесполезны.

Из лесу вышла старая олениха и остановилась, глядя на надрывающихся младенцев. Монстры издали радостный вопль, тут же увядший в тяжкий вздох. Они видят, что вымя оленихи сморщено, ссохлось. Нет в нем молока. Она постарела, морда и уши поседели. Олениха подняла голову, поглядела на монстров, потом обменялась взглядом с орлами. Затем чуть отошла в лес и негромко мемекнула. Монстры и орлы молча наблюдали за ней, младенцы продолжали вопить. Олениха издала еще какой-то звук и повернулась навстречу двум молодым, очень похожим на нее самочкам. Они почти ткнулись друг в друга носами. Казалось, они что-то обсуждали. Из лесу робко вышли два олененка, подошли к трем взрослым. Молодые оленихи приблизились к младенцам и остановились над ними, уставившись на старую, возможно, их мать. Затем принялись поглядывать на орлов, младенцев и толпу. Оленята принялись сосать. Когда первая олениха, теперь состарившаяся, пришла на выручку к младенцам, она уже потеряла своего детеныша, поэтому она могла лечь рядом с мальчиком. Оленята ни с кем делить мать не желали.

Парень-монстр схватил орущего младенца и нырнул под молодую олениху. Олененок отпрыгнул, и парень прижал рот младенца к теплому соску, из которого капало молоко. Ребенок принялся сосать, но оленихе все происходящее пришлось не по вкусу, как и ее детенышу. Прежде чем вторая молодая олениха успела ретироваться вслед за первой, все тот же юноша успел прижать второго младенца к ее вымени. Еще двое схватили тыквы-долбленки и успели надоить в них какое-то количество молока.

Старая олениха медленно двинулась обратно в лес. Теперь люди увидели, что она хромает. Голова ее понуро повисла, висел и короткий хвостик, которому положено победительно торчать к небу.