Волокин перевел разговор в интересующее их русло:

— Вернемся к Вильгельму Гетцу. Что вы знаете о его участии в репрессиях?

— Оно не было ни существенным, ни официальным. Вильгельм Гетц не военный. Точно так же он не принадлежал к аппарату, обслуживавшему режим. Зато он был близок к руководству секретной полиции Пиночета.

— А чем, собственно, он занимался?

Веласко отер бороду:

— Точно не известно. Мало кто выжил после этих допросов. Но его имя упоминалось во многих жалобах. Очевидно, он присутствовал при пытках.

— Кое-чего я никак не возьму в толк, — вмешался Касдан. — Если жалобы поступают из Европы, зачем Гетцу укрываться во Франции? То есть лезть в пасть ко льву?

— Хороший вопрос… Здесь какая-то тайна. Похоже, что во Франции Гетц чувствовал себя в безопасности. Словно здесь он пользовался иммунитетом. На этот счет даже ходили слухи.

— Слухи?

Чилиец сложил ладони, намекая, что вопрос слишком щекотливый.

— В политическом отношении семидесятые годы были сложным периодом. Иногда страны заключали между собой странные соглашения. К тому же тайные. Известно, что некоторые чилийцы во Франции пользовались защитой.

— С какой стати?

— Тайна. Однако Гетц не единственный чилиец, нашедший здесь убежище. Франция приняла и некоторых членов секретной полиции. Все они получили статус политических беженцев. Что-то невероятное.

— У вас есть список этих «беженцев»?

— Нет. Тут нужно поработать. Если хотите, я могу этим заняться.

Касдан размышлял. Открывшиеся факты объясняли наличие жучков в квартире Гетца. Его свидетельство могло дискредитировать французское правительство, и контрразведка приняла меры.

Он предпочел играть в открытую:

— Мы думаем, что Вильгельм Гетц собирался выступить свидетелем на процессе по поводу преступлений против человечности в Чили, до вас не доходили такие слухи?

— Нет.

— Вам это кажется вероятным?

— Ну конечно. Совесть может заговорить в любом возрасте. Или же Гетц был каким-то образом заинтересован в том, чтобы все выложить. Допустим, его настигла чья-то жалоба. И так он хотел выкупить свою свободу. В этом отношении сейчас все происходит очень быстро.

— Что вы имеете в виду?

— Смерть Пиночета всех взбудоражила. Это подстегнуло уже начатые судебные разбирательства. Смерть генерала доказала, что большинство виновных вот-вот умрут своей смертью, так и не понеся наказания. Полагаю, судебные власти развили бурную деятельность. Вскоре начнутся процессы и полетят чьи-то головы.

— В Европе или в Чили?

— Да повсюду.

— А вы не знаете французских адвокатов, занимающихся подобными делами?

— Нет. Я в подобных преследованиях не участвую. У меня иная роль. Зато я назову вам человека, который может оказаться полезен. Это политический беженец. — Он усмехнулся. — Настоящий. «Sobreviviente», выживший, который вынес страшные допросы, прежде чем оказался во Франции. Этот человек основал сообщество, цель которого разыскивать палачей, где бы они ни были.

Волокин вынул блокнот «Rhodia»:

— Как его зовут?

— Петер Хансен. Швед. Все тот же левый Интернационал… Это его и спасло. Шведское правительство вытащило его из чилийских застенков.

Веласко поднялся и обошел письменный стол, чтобы выдвинуть ящик. Надел очки и полистал записную книжку в кожаном переплете. Показал координаты шведа. Волокин переписал их.

— Последний вопрос, — сказал Касдан. — Из чистого любопытства. Откуда вы-то все это знаете? Похоже, вы хорошо осведомлены.

Веласко расплылся в улыбке:

— Я стал атташе всего пять лет назад. Это почетный пост после выхода на пенсию. Прежде я был следственным судьей.

— Вы хотите сказать…

— Да, я один из судей, преследовавших Аугусто Пиночета. На его собственной территории. И поверьте, это было непросто. У генерала хватало сторонников, и никто в Чили — я имею в виду влиятельных лиц — не стремился вынимать скелеты из шкафов.

— Вы допрашивали Пиночета?

— Я даже посадил его под домашний арест!

Теперь уже Касдан живо заинтересовался этими историческими событиями:

— А как проходили эти допросы?

— Доходило до абсурда. Сначала и речи не шло о том, чтобы он лично приезжал на допросы. Поэтому я сам со своей секретаршей, ведущей протокол, наносил ему визит на вилле в Сантьяго. Просто звонил в дверь. С целой армией журналистов за спиной.

— А потом?

— Он предлагал мне чаю, и мы спокойно беседовали о том, сколько крови он пролил.

Касдан представил себе эту сцену — диктатор, который произнес знаменитые слова: «Так, чтобы я об этом не узнал, даже лист не шелохнется в этой стране», вдруг припертый к стене и вынужденный давать отчет в своих поступках перед этим элегантным аристократом…