Он слушал гудки своего мобильного. Сегодня воскресенье, к тому же канун Рождества. Но евреи не придерживаются христианского календаря.

— Алло?

Касдан назвал свое имя и звание и спросил, открыт ли сегодня Мемориал для посетителей. Ему ответили «да». А центр документации тоже открыт? Да. Значит, эксперты центра на рабочих местах?

— Нет, не все, — отвечал голос. — У нас сегодня сокращенный рабочий день.

— А найдется хотя бы один специалист по Второй мировой войне и нацизму?

— Сегодня здесь один молодой исследователь. Давид Бокобза. Хотите, я вас с ним соединю?

— Просто предупредите, что я сейчас подъеду.

Мемориал Шоа находился не в центре Марэ, как думал Касдан, а на границе Четвертого округа, в открытом всем ветрам квартале, напротив острова Сен-Луи. Современное здание, равнодушно взиравшее на Сену, возвышалось над другими строениями, по большей части относившимися к XVII и XVIII веку.

Касдан представился и попросил сообщить о его приходе Давиду Бокобзе. В холле располагалась фотовыставка. Большие черно-белые зернистые снимки, похоже, были сделаны добрых полвека назад. Армянин подошел поближе и надел очки. На одной из фотографий молодые мужчина и женщина шли по равнине. Ветер дул прямо в их красивые лица. Из них бы получилась прекрасная пара, но женщина была голой, а мужчина держал винтовку. Подпись гласила: «Эстония, 1942. Солдат Айнзацгруппен конвоирует женщину к братской могиле для расстрела».

Охваченный отвращением, Касдан выпрямился. Ему шестьдесят три года, а он все никак не может привыкнуть. Откуда исходит зло? Это стремление к разрушению? Безразличие по отношению к самому драгоценному дару — Жизни? Касдану вспомнились слова, брошенные охранником в Освенциме заключенному Примо Леви: «Здесь не спрашивают, за что».

А еще его потрясали убожество и трусость самих палачей. Раз ты сам убиваешь, то должен смириться с тем, что тебя тоже могут убить. Не жалеть самого себя. Но какое там! Угнетатели всегда цеплялись за свою жалкую жизнь. Гиммлеру при посещении Треблинки стало дурно. Нацисты, оказавшиеся в плену в русских лагерях, были грязными, испуганными, опустившимися, боялись голода и побоев. Обвиняемые на Нюрнбергском процессе использовали любую лазейку, чтобы преуменьшить свою ответственность и спасти свою шкуру. Гнусные подонки, чья власть держалась только на том, что когда-то они приняли сторону сильных.

— Вы хотели меня видеть?

Касдан повернулся и снял очки. Перед ним стоял молодой человек. В кипе и в оксфордской рубашке в тонкую полоску с подвернутыми рукавами. На его веснушчатом лице особенно выделялся открытый взгляд. Прозрачный, смешливый, ничего не скрывающий и ждущий того же от других. Армянин назвал свое имя и звание и упомянул о расследовании, не вдаваясь в подробности. Давид Бокобза весело кивнул в ответ. Похоже, внушительная фигура Касдана его нисколько не впечатлила.

Мягким голосом с приятным легким акцентом он произнес:

— Я думал, что во французской полиции в отставку уходят гораздо раньше.

— Я в отставке. Консультирую судебную полицию.

Израильтянин вытянулся по стойке «смирно», изобразив восхищение:

— У меня нет кабинета. Пойдемте в комнату, где я работаю.

Касдан последовал за ним. Они поднялись по лестнице с подвесными ступенями — одна из этих современных штучек. Потом прошли через несколько залов. Вдоль стен тянулись каталожные шкафы: металлические этажерки с деревянными выдвижными ящичками и папками. Фамилии, цифры, отсылки… Посредине — рабочие места за длинными столами с компьютерами.

В комнатах почти никого не было, но Касдану все равно казалось, что он находится в бастионе, крепости. Он всегда сожалел, что ему не довелось побывать в Израиле. Ради паломничества по святым местам, а также затем, чтобы погрузиться в атмосферу дисциплины и боевой готовности, царившую там вот уже пятьдесят лет. Касдан, увлекавшийся оружием и военной стратегией, восхищался еврейским народом, считая его грозной боевой машиной. Одной из самых эффективных в современном мире.

— Прошу. Мои владения.

Такая же комната, как все другие. Стены покрыты выдвижными деревянными ящиками с этикетками. Окно выходит на Сену. На длинном столе папки, компьютер и проектор.

— Хотите кофе?

— Нет. Спасибо.

Бокобза подвинул Касдану школьный стул.

— Тогда за дело. Вообще-то у меня мало времени.

Касдан уселся, как всегда опасаясь, что стул не выдержит его веса.

— У меня довольно странная просьба.

— Здесь нет ничего странного. В наших архивах хранятся самые невероятные истории.