— Не-емного, — отвечаю я, а сам думаю: «Собаку бы съел вместе со шкурой».

— А товарищ Федосов подождет вас.

За спиной капитана замечаю лейтенанта. Он кивает головой и улыбается. Его крепкие белые зубы сверкают даже в темноте.

— Костя, принимай продовольствие, — распоряжается комбат.

Из-за палатки высовывается кудлатая голова повара.

— И накорми товарища Быкова!

Костя легонько поднимает сразу два мешка и затаскивает в другую половину землянки. Я подхожу к дверям и жду.

— Чего торчишь, заходь, — недовольно бросает повар.

Боком протискиваюсь внутрь и сажусь на засаленный чурбан.

— Корми, а чем? Завтрак еще не готов, — ворчит Костя, укладывая на нары два других мешка.

Мне становится обидно. Я встаю и собираюсь выйти.

Повар хватает меня за плечо.

— Ишь ты, какой обидчивый. Так я тебя и отпустил. Садись и рассказывай.

Наш повар падок до всяких былей и небылиц. Рассказать — это непреложное условие, которое он ставит перед каждым, кто заходит на кухню. Напротив меня булькает котел. Кажется, что он так же недовольно ворчит, как и его хозяин.

— Ну, что буркала-то пялишь, говори.

Он достает полную миску холодной каши и ставит передо мной на дощатый ящик, приспособленный под стол.

— Вот, жри и рассказывай.

Я вытаскиваю свой «кашемет» и уплетаю вчерашнюю кашу за обе щеки.

Костя берет термос и наливает в жестяную банку какую-то жидкость.

— Это заместо кофия, — говорит он.

Я принюхиваюсь. От банки «заместо кофия» пахнет водкой. Пью и закусываю кашей. Потом рассказываю о своих приключениях. Повар смотрит мне в рот, как будто боится не расслышать.

— Значит, до самого берега подходили?

— Почти.

Голова тяжелеет, веки делаются толстыми.

— Меня лейтенант ждет, — наконец говорю я ему.

— Значит, в трубе чуть труба не пришла?

— Ага.

Он смеется раскатисто, раскачиваясь всем телом.

— Ладно, иди, — выталкивает меня повар и в самых дверях сует мне в карман какой-то сверток.

«А он все же добрый», — заключаю я.

Федосов стоит, навалившись плечом на стойку, которая поддерживает земляную насыпь над входом.

— Пошли? — спрашивает он.

— Идемте!

Мы сперва спускаемся вниз, потом по оврагу, который прорезает берег, поднимаемся вверх. У меня кружится голова, слипаются веки. Федосов что-то говорит о собрании, но я почти не слышу его. Правда, мне немножечко завидно, что он уже коммунист, а мы с Сережкой только комсомолята. Я плетусь за ним, плохо разбирая дорогу.

Вот и знакомый поворот. Отсюда до наших — рукой подать. Мне почему-то становится холодно, я зеваю и втягиваю голову в плечи.

— Спишь? — спрашивает лейтенант.

— Не-ет, не сплю-ю.

Чтобы доказать, что я действительно не сплю, задаю ему вопрос:

— День-то как прошел?

— Как обычно, три атаки отбили да троих похоронили.

Сон как рукой сняло.

— Кого?

— Верескова, Пантюхина и Величко.

Всех погибших я знал. Один Пантюхин был старше меня, остальные моего возраста. Мне не терпится спросить о своих приятелях.

— А как там…

— Живы твои други-приятели, — предупреждает он мой вопрос.

Сон снова клонит голову.

В дом я захожу совсем сонным. А где-то за нами желтая полоска зари уже золотит заволжские дали.

— Прибыл? — спрашивает Семушкин.

— Вроде того, — отвечаю я и падаю рядом с Сережкой на кипы бумаг.

Сквозь сон слышу, как дядя Никита набрасывает на нас плащ-палатку.

Проспал я не более двух часов. Сережка и Семушкин, как обычно, стоят у своих окон. Я сажусь за стол, за настоящий канцелярский стол, только без тумбы, который поставили в простенке между окон и застлали газетой. Для меня оставлен суп с клецками. Я вытаскиваю Костин сверток и разворачиваю промасленную бумагу. Подюков и дядя Никита делают вид, что заняты чисткой оружия. Я спокойно извлекаю из свертка увесистый кусок сала и с минуту любуюсь им.

— Товарищ Подюков, — дьявольски хладнокровно обращаюсь я к своему другу, — не дадите ли вашего кинжала?

Он смотрит на сало и хлопает глазами. Потом молча шарит по карманам и подает мне небольшой складень с деревянной ручкой. Сало я разрезаю на три равных куска. К черту тоненькие пласточки, которыми только раздражаешь желудок!

Семушкин заботливо обтирает мой карабин, потом заряжает. Ружейная перестрелка усиливается. Нужно спешить.

— Налетай! — командую я. — Товарищ младший сержант, прошу!