У нас действительно нет бинтов. Все пакеты, которые нам выдавали, давно уже использованы.

— Покурить вот дали бы. — Семушкин глазами показывает на свой карман.

Я достаю бумагу, кисет с пылью махорки и сворачиваю цигарку…

Дядя Никита не затягивается, а как-то глотает едкий дым, не выпуская обратно из легких. Только спустя две-три секунды из его широких ноздрей лениво выползают две тонкие струйки серого дыма.

Через стену слышен топот тяжелых сапог, выкрики команды и какая-то возня. Мы прислушиваемся. Подюков подходит к стене и изучает правый верхний угол.

— Товарищ лейтенант, — загадочно обращается он к командиру роты, — там дырдочка.

— Какая дырдочка?

— А черт его батьку знает какая. Только в эту дыру гранату просунуть можно, — говорит Сережка.

Федосов с интересом смотрит сперва на него, потом в угол.

— И то дело. А граната пролезет? — шепотом спрашивает он.

— Пролезет, даже противотанковая пролезет, — также шепотом отвечает Сережка.

— Тогда действуй.

Подюков подходит ко мне.

— Давай попробуем, — говорит он.

Мне завидно, что он сделал открытие и ему поручил это дело командир.

— Попробуй сам, — холодно отзываюсь я.

Дядя Никита глотает табачный дым и с укором смотрит на меня. Я его понимаю.

— Ладно, давай!

Сережка пробует улыбнуться, но сухие губы лишь вздрагивают да щурятся глаза. Он роется в ящике и достает противотанковую гранату. Мы вставляем запал и уходим в угол.

Семушкину больно — это я вижу по его лицу, но он глазами, одними только глазами может сказать многое. Вот и сейчас сказал нам: «Эх, робята, подмочь бы, да сами видите, какое дело вышло».

До пролома довольно высоко, не дотянуться.

— Лезь на меня, — говорю я Сережке.

Он на мгновение задумывается.

— Подержи, — сует мне гранату.

Я нагибаюсь, он взбирается мне на плечи.

— Товарищ лейтенант, — говорю я, — вы бы отошли.

— Пожалуй, — соглашается лейтенант.

Дядя Никита сам выползает в дверь.

— Давай! — протягивает руку Сережка.

Я подаю гранату.

— Смотри, осторожнее.

— Знаю.

Я руками упираюсь в стену, чтобы не качаться. Что делает Подюков, мне не видно. Он долго копается, пыхтит и что-то шепчет.

— Чеку заело, — наконец сообщает он тихо.

Вот черт возьми! Разожмет ненароком пальцы — и взлетим мы вместе с этими ящиками.

— Ну? — спрашиваю с нетерпением.

— Ну, ну! — передразнивает он.

— Я те нукну, когда слезешь, — ворчу я.

Но вот раздается оглушительный взрыв по ту сторону кирпичной стены; Сережка летит с моих плеч на пол; меня встряхивает, словно я сел на пружину. Крики и стоны слышатся недолго. Я помогаю своему другу подняться. Он скалит зубы, силясь улыбнуться.

Вечером провожаем раненых. С Федосовым уходит Журавский, хотя он не ранен и не контужен. Это нас возмущает, но никто не говорит ни слова. Командование принимает Бондаренко. Перед уходом Федосов обходит нас и каждому пожимает руки.

— Держитесь, хлопцы, держитесь. Главное — надо дать понять фашистам, что даже отдельный кирпич, если он русский, способен сопротивляться. Мне как-то говорил комиссар, — продолжает он, — что Гитлер не сможет объявить миру о падении города, ежели в руках русских будет находиться хотя бы одна комната. Пусть знают, что близок локоть, да не укусишь.

Федосов стискивает зубы и хватается за раненую ногу. Потом он говорит о чем-то с младшим лейтенантом. Тот слушает внимательно, кивая головой.

— Понятно… сделаем все… патронов бы…

Бондаренко как командир менее горяч и решителен, чем Федосов; зато в нем есть какая-то железная выдержка и настоящее хохлацкое упрямство — черточки очень ценные, особенно в нашем положении.

Нам жаль расставаться с Семушкиным, но ничего не поделаешь. Мы тремся возле него, как котята.

— Ну, робята, — говорит он, не глядя на нас, — вот и расстаемся. Один мой наказ: вы головы горячие, зазря на рожон не лезьте. Ты, Митрий, береги Серегу! — Он помолчал. — Вот ведь какая оказия вышла, — продолжает он, — не думал я с вами расставаться… Ну да ведь свидимся еще. Давайте я вас… — Тут он делает неловкое движение руками и обнимает нас обоих вместе.

Потом они осторожно выходят. Впереди Федосов, за ним Журавский, позади наш добрый дядя Никита. Он идет так, точно заглотил штык.

Немцы освещают ракетами подходы к дому. Раненые выжидают момент, когда гаснет ракета, и ныряют в холодную жуткую ночь. Затаив дыхание, мы прислушиваемся к каждому шороху. Но, кроме хлестких порывов ветра да гудения ночных бомбардировщиков где-то в небе, ничего не слышно.

— Прошли, — говорит младший лейтенант.

«Прошли», — думаем мы все.

Я и Сережка еще с четверть часа стоим у дверей, вглядываясь в темноту, изредка прорезаемую разноцветными трассами пуль.