— относятся к имению Кашиной. ‹…› Белый каменный двухэтажный кашинский дом утопал в зелени. ‹…› Дух захватывало при виде огромных кустов расцветшей сирени или жасмина, окружающих барский дом, дорожек, посыпанных чистым желтым песком, барыни, проходившей в красивом длинном платье…» (Восп., 1, 58–59, см. также сходное описание имения Л. И. Кашиной в воспоминаниях ее сына Георгия (Юрия) Николаевича Кашина — цит. по статье И. Бурачевского «Девушка в белой накидке» — журн. «Огонек», М., 1977, № 46, с. 20–21).

«Названия деревень «Криуши» и «Радово», — писала С. А. Толстая-Есенина, — заимствованы из жизни. Две деревни с такими названиями существуют в округе села Константинова, но друг от друга отстоят далеко. Одна из них находится около Радовецкого монастыря, памятного Есенину по детским впечатлениям. В одной из своих автобиографий он рассказывал, как ‹…› бабушка водила его, трехлетнего ребенка, на богомолье в Радовецкий монастырь» (Комментарий). В. В. Полторацкий, уроженец Мещеры, вспоминал, как его отец, слушая рассказ возницы из «Анны Снегиной», сказал: «Погоди-ка, ведь это о нашей Криуше. ‹…› Действительно, какое у них житье: на всю деревню одна соха. И главное, правда» (в его кн. «Жизнь Акима Горшкова. Рассказы и очерки». М., 1965, с. 200–203). По наблюдению лингвиста М. Орешкиной, выбор этих топонимов продиктован также их «говорящими» названиями: «Криуши является названием-характеристикой бедной, „обнищалой“ деревни; название села Радово вызывает представление о зажиточной и счастливой жизни ее обитателей. ‹…› Такое семантическое противопоставление топонимов ведет свое начало из классической сатиры (у Салтыкова-Щедрина города Глупов и Умнов, у Некрасова Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобшиино и село Избытково, Непотрошеная волость)» (журн. «Русская речь», М., 1974, № 2, с. 40–41).

Однако сюжет поэмы и судьба ее героев существенно отличаются от тех реальных событий, свидетелем и участником которых был сам поэт. Прежде всего это касается центрального в поэме эпизода разорения снегинской усадьбы, «хуторского разора» («В захвате всегда есть скорость: // — Даешь! Разберем потом…»). В действительности Есенину удалось удержать своих односельчан от подобного шага. В жизни инициатором разорения «буржуйского гнезда» явился рабочий-большевик П. Я. Мочалин. Решение о судьбе барской усадьбы принималось на собрании односельчан. В воспоминаниях Е. А. Есениной это событие отнесено к лету 1918 г. и передано в восприятии матери и соседки: «Однажды вечером Сергей и мать ушли на собрание, а меня оставили дома. Вернулись они вместе поздно, и мать говорила Сергею:

— Она ‹помещица› тебя просила, что ль, заступиться?

— Никто меня не просил, но ты же видишь, что делают? Растащат, разломают все, и никакой пользы, а сохранится целиком, хоть школа будет или амбулатория. Ведь ничего нет у нас! — говорил Сергей.

— А я вот что скажу — в драке волос не жалеют. И добро это не наше и нечего и горевать о нем.

Наутро пришла ко мне Нюшка.

— Эх ты, чего вчера на собрание не пошла? Интересно было. ‹…› Знаешь, Мочалин говорит: надо буржуйское гнездо разорить, чтобы духу его не было, а ваш Сергей взял слово и давай его крыть. Это, говорит, неправильно, у нас нет школы, нет больницы, к врачу за восемь верст ездим. Нельзя нам громить это помещение. Оно нам самим нужно! Ну и пошло у них.

Через год в доме Кашиной была открыта амбулатория, а барскую конюшню переделали в клуб» (Восп., 1, 49–50. — Сейчас в доме Л. И. Кашиной открыт «Музей есенинской поэмы „Анна Снегина“»).

Сохранилась также конспективная запись рассказа Л. И. Кашиной (в ней идет речь о сент. — окт. 1918 г.), выполненная С. А. Толстой-Есениной: «Кашину выгнали из дома, пришли сведения, что отбирают ее дом в Москве. Она поехала в Москву, он ‹Есенин› поехал ее провожать. Первое время жил у нее. Очень отрицательно ‹отзывался о происходящем› в разговорах с ней.

Отношение к Кашиной и ее кругу — другой мир, в который он уходил из своего и ни за что не хотел их соединять. Не любил, когда она ходила к ним. Рвался к другому ‹миру›. Крестьянской классовости в его отношении к деревне и революции она не чувствовала» (Письма, 461).

В поэме «Анна Снегина», кроме реальных исторических фигур — В. И. Ленина и А. Ф. Керенского, а также отряда Деникина и в черновых вариантах А. А. Блока и Мережковских, выведены герои, образы которых являются в известной мере собирательными. Есенин отразил в них черты реальных людей, с которыми был знаком.

Образ героя-рассказчика, которому Есенин дал свое имя — Сергей (в речи Анны), Сергуня, Сергунь, Сергуша, Сергуха (в речи мельника), — играет важную роль не только в содержании, но и в композиции поэмы и имеет некоторые автобиографические черты: дезертирство из армии Временного правительства, о котором поэт упоминал в автобиографии 1923 г. и других документах (см. т. 7, кн. 1 наст. изд.), приезд весной 1917 г. в Константиново, болезнь героя («И в этом проклятом припадке // Четыре я дня пролежал…», ср. в письме к А. Белому (сент. — дек. 1918): «Лежу совсем расслабленный в постели» с указанием адреса: «Адрес: Скатертный пер., д. 20. Лидии Ивановне Кашиной для С. Е.»), посещение села летом 1924 г., переписка с дедом. Но полного совпадения между героем «Анны Снегиной» и самим Есениным нет. В передаче отдельных фактов Есенин использует прием ретардации: эпизод посещения героем поэмы села Радово весной 1917 г. (см. ст. 138–146 со слов «Беседа окончена. // Чинно…» до «Состарившийся плетень», с. 163–164), по мнению А. А. Есениной, совпадает по реалиям с одним из майских вечеров в Константинове летом 1924 г.: «Мимо нашего плетня, сплетенного неумелыми руками отца, проходил Есенин с овчинной шубой в руках на сеновал, и вместо сирени лицо его задевали наши цветущие вишни» (Восп., 1, 97); «стихи про кабацкую Русь» (так же, как и широкая известность и др.), вошедшие в книгу Есенина «Москва кабацкая» (1924), написанные в 1922 и 1923 гг., упоминаются в поэме при описании событий 1917 г.

Образ главной героини поэмы Анны Снегиной также собирательный. Одним из ее прототипов является Лидия Ивановна Кашина (1886–1937) — дочь богатого помещика Ивана Петровича Кулакова (?—1911), которому принадлежали хутор Белый Яр, леса за Окой, тянувшиеся на десятки километров в глубь Мещеры, заливные луга, а также ночлежные дома в Москве на Хитровом рынке. «„Кулаковкой“, — писал В. А. Гиляровский, — назывался не один дом, а ряд домов в огромном владении Кулакова между Хитровской площадью и Свиньинским переулком. Владельца главной трущобы Москвы с его миллионами „вся полиция боялась“, потому что „с Иваном Петровичем генерал-губернатор за ручку здоровался“» (в его кн. «Москва и москвичи», М., 1981, с. 20–30). После смерти И. П. Кулакова хутор Белый Яр достался в наследство сыну Борису Ивановичу (в 1915 г. он поставил там дом — место действия в повести «Яр», см. т. 5 наст. изд.), а дочери — имение в Константинове («дом с мезонином») и заливные луга. Кроме того, им разрешалось пользоваться процентами с восьмимиллионного вклада в банке.