– …элохену… мелех… хаолам… хамон… лехем… мин хаоре…

Счастливо улыбнувшись, Лорел сняла белоснежный плат с большой плетеной халы и подождала, пока Ривка отрежет от нее край и передаст ей. Затем, следуя указаниям Ривки, отщипнула от этого хлеба небольшой кусочек и положила в рот, передав остальное Энни. Один за другим каждый из сидящих за столом отломил свой кусочек халы и съел, и таким образом был разделен весь отрезанный Ривкой ломоть.

Это было уже второе празднование субботы, на которое Ривка пригласила своих квартиранток. Вечером в прошлую пятницу было точно так же – зажженные свечи, молитвы над вином и хлебом. Но тогда Лорел сидела молча во время пения, не поднимая глаз от своей тарелки. А теперь она подпевает, да еще по-еврейски!

Энни всегда знала, что сестра быстро усваивает все новое – так бывало, например, с карточными играми. И теперь ей оказалось достаточно двух недель общения с Ривкой, чтобы научиться прекрасно готовить. Энни была поражена. На что еще способна эта девочка?

Ривка, Сара и Лия поднялись из-за стола и стали носить из кухни горячие блюда с жареными цыплятами, картофелем, спаржей, лапшой. Мальчики переговаривались между собой на идише. Лорел наклонилась к Энни и спросила:

– Тебе понравилась хала? Это я готовила.

– Ты!

– Да. Обычно я только помогала. Но для этой халы я месила тесто, а потом плела ее. Видишь, она сверху блестит – это из-за яичного белка.

– Яичного белка? – повторила Энни, внимательно глядя в лицо сестры и замечая, как сильно она повзрослела за последнее время. В глазах Лорел появилась уверенность и какое-то воодушевление. Даже прическа изменилась. Больше не было ни косичек, ни «конского хвоста». Волосы свободно ниспадали сзади на шею.

Вчера вечером, вернувшись из «Парфенона», пропахшая горелым жиром и потом, голодная и до такой степени измученная, что едва держалась на ногах, она застала Лорел в их маленькой кухне за приготовлением обеда. На столе уже поджидала кулебяка с печеной картошкой и слегка увядшие листья салата. И хотя кулебяка подгорела с одного края, а картошка чуть-чуть не дошла, Энни сглотнула все в один момент. И нисколечко не покривила душой, когда призналась сестренке, что ничего более вкусного никогда в жизни не ела.

Лорел еще не знает, что ее вышибли с работы. Пока что у нее не хватает смелости признаться в этом. Особенно Ривке. Интересно, что сделает Ривка, если в следующий месяц Энни не сможет заплатить за квартиру, – оставит их из милости? Вряд ли. Совершенно ясно, что Груберманы при таком количестве детей переживают тяжелые времена и сами едва сводят концы с концами. Им необходимы деньги от сдачи квартиры наверху.

Нет, Энни просто обязана найти работу… и как можно скорей!

Но сейчас… какое же удовольствие сидеть здесь, вдыхая чудесный запах, идущий от полных блюд и чаш, расставленных на столе, наслаждаясь теплом и единодушием, царящими в этой комнате. Даже перепалки между младшими Груберманами не нарушают общего очарования.

– Ма, а чего Хайм пинается под столом!

– Хайм, прекрати, – тихо отзывается Ривка, не поднимая глаз от тарелки с цыпленком, которого режет на мелкие кусочки для Шейни. Малышка сидит на высоком стульчике рядом с матерью.

– Что такое, Йонки, – продолжает Ривка, – почему ты кладешь спаржу в салфетку, а не в рот?

Энни взглянула на пятилетнего Йонкеля в ермолке, косо сидящей на коротко остриженных кудряшках, на его сразу порозовевшие круглые щеки. Покорно развернув салфетку, он вытряс измятую спаржу обратно в тарелку.

– А я не хочу спаржу, – заявил тонкий, как трость, Мойша.

Он казался намного моложе своих тринадцати лет. И только подбородок, опушенный, словно персик, подтверждал его возраст. От пара, идущего от тарелки, в которую он наложил себе картошку, его квадратные очки с толстыми стеклами сразу запотели.

– Я же не знаю – а вдруг там клоп? – объяснил он.

– Какой еще клоп? – быстро спросила Ривка, оглянувшись на него.

– Ну… я, конечно, никакого клопа не видел… но если я его съем по ошибке, то он размножится у меня в желудке.

– Кто это тебе сказал?

– Рабби Мандельбаум.

– Что ж, если Рабби Мандельбаум придет к нам обедать, пускай самолично моет каждую стрелку спаржи. Но покуда здесь готовлю я, ты будешь есть, что тебе дают. – Голос Ривки звучал с возмущением, но все лицо выдавало ее веселое настроение.

– Посмотри, Йонки, я ем спаржу, – подбадривающим тоном сказала Лорел и, набрав на вилку как можно больше, отправила все в рот. – Правда, очень вкусно!

Все, кроме Лорел и Энни, разразились смехом.

– Ты-то можешь есть все, что хочешь, – хихикнула пятнадцатилетняя Лия, темноглазая, розовощекая, с гладкими коричневыми волосами, уложенными, как у мальчика-пажа, – более яркая копия своей старшей сестры Сары. – Ты же не еврейка!

– Мойша не ест спаржу не потому, что он еврей, – рассудительно ответила Лорел. – Он ее просто не любит.

Улыбнувшись и одобрительно глядя на Лорел, Ривка сказала:

– Умница, девочка!

И Энни снова преисполнилась уважением к младшей сестренке. Подумать только, брошенная в дебри незнакомого города, все равно что куда-нибудь в Венгрию, к людям, с которыми у нее нет ничего общего, она каким-то непостижимым образом нашла свое место в этой ситуации, сумела извлечь из нее все лучшее… хотя бы то, что узнала много нового и полезного. И вполне возможно сама научила чему-то окружающих.