– Мне пришлось выставить отсюда Бониту, – продолжал он. – Она ушла. Я не заплатил ей за три месяца.

Внезапно Энни выпалила:

– Ты потратил все наши деньги?

Он отвел глаза.

– Не совсем так. Это случилось не вчера. Притом у нас нет никаких денежных поступлений. Твоя мать… она двенадцать лет нигде не снималась. И когда закрыли мою школу… – Он пожал плечами. – Ты сама все это знаешь.

Вэл – обладатель черного пояса, и пару лет тому назад устроил школу каратэ. Но все, что он делал, – был ли он агентом по продаже недвижимости или торговал заграничными машинами – кончалось неудачей.

– Что ты собираешься делать? – стараясь говорить твердо, спросила Энни.

Ей претило собственное беспомощное положение, полная зависимость от него в каждой мелочи – в еде, деньгах. Когда она только повзрослеет, чтобы иметь возможность распоряжаться своим наследством!

Он пожал плечами:

– Дом надо продавать. Руди говорит, мы можем выручить за него кругленькую сумму. Но у нас и долгов порядочно. Так что надеяться особенно не на что.

Руди года на два старше своего брата Вэла, коротконогий и неприятный, но он намного пронырливее – удачливый адвокат по бракоразводным процессам. Вэл прямо-таки цитирует брата и не чихнет без того, чтобы не спросить его совета. Но Муся всегда недолюбливала Руди и не доверяла ему. И слава Богу, у нее хватило здравомыслия поручить кому-то другому дела по наследству, которое она несколько лет назад приготовила для Энни и Лорел, – по пятьдесят тысяч каждой. Жаль только, что Энни не имеет права тронуть эти деньги, пока ей не исполнится двадцать пять лет. То есть пока не пройдет целая вечность.

– Поищем что-нибудь поскромнее, – продолжал Вэл. – Поближе к городу… где можно, по крайней мере, доехать до работы на автобусе.

– Я же буду учиться, – возразила Энни, стараясь, чтобы не дрогнул голос. – И попробую найти работу в студгородке. Может быть, в кафетерии. Или в книжной лавке.

– Это верно, придется искать работу. Руди обещал пристроить тебя к себе в контору. На полный рабочий день. Ты ведь можешь печатать, да?

Наконец ей стало понятно. Это значит, что теперь, когда он истратил все их деньги, Мусино место должна занять она, Энни. Она будет зарабатывать и содержать всех троих. О колледже, естественно, надо забыть. Для него все это было ясно как день. Ей захотелось ударить его, залепить кулаком в эту самодовольную рожу! Но она только молча сидела рядом не в силах выразить свое негодование.

Приняв эту бессильную ярость за печаль, он прижал ее к себе, бесцеремонно похлопывая по спине, будто из желания приободрить.

– Да, я тоже очень тоскую по ней, – забормотал он. Она попыталась освободиться, но он только крепче сжал руки. Это была уже не просто ласка, а объятия. Он гладил ей спину ниже талии, ее бедро. Грубая щека прижалась к ее лицу, горячее, усилившееся дыхание обдавало ухо.

Ее стало тошнить.

Высвободив руки, она изо всех сил пихнула его и вскочила. Во рту появился металлический привкус. Показалось, что ее на самом деле сейчас вырвет.

– Извини, я должна почистить зубы, – процедила она первое пришедшее в голову.

Затем кинулась в ванную и заперла дверь на задвижку. Наполнив ванну, целый час просидела в горячей воде, пока пальцы на ногах не стали напоминать вымоченные изюмины.

Когда она возвратилась в комнату, Вэла там не было. И сегодня весь день она старалась не попадаться ему на глаза. Но теперь он вернулся, и, если ему вздумается снова забраться к ней в комнату, запертая дверь его не остановит.

И словно в продолжение ее мысли Энни услышала звук хлопнувшей входной двери и вслед за тем шаги по плитам фойе. Она затаила дыхание и сидела так до тех пор, пока перед глазами не поплыли красные пятна.

Теперь звук шагов послышался на лестнице: тяжелые, размеренные, но чуткие, как у человека, обученного восточным приемам нападения. У самой двери в ее комнату шаги замедлились… утихли совсем. Она не сомневалась, он слышит, как безумно колотится ее сердце.

Прошла целая вечность. Затем шаги стали удаляться и, заглушенные ковром, постепенно затихли в дальнем конце коридора, где располагались его апартаменты.

Дыхание ее прорвалось неистовыми глотками, так что закружилась голова. Жар и слабость охватили все тело, словно в приступе лихорадки. Кожа покрылась испариной. Хорошо бы сейчас поплавать. Бассейн – прохладный, успокаивающий – вот что ей сейчас нужно. Но сначала надо выждать, пока не будет полной уверенности, что он лег в постель.

Наконец она выскользнула за дверь, накинув ночной халат, пересекла на цыпочках темный холл и быстро пошла по толстому ковру к узкой лесенке для слуг, которая привела в кухню, затем на внутреннее крыльцо и дальше, во внутренний дворик.

Проходя мимо полуоткрытой двери в комнату Лорел, Энни, чуть помедлив, скользнула внутрь. Младшая сестренка, спящая на спине с изящно сложенными поверх одеяла маленькими руками, напомнила ей репродукцию, которую в прошлом году показывал в классе учитель рисования мистер Хоник. Это была знаменитая картина Милле. Утонувшая Офелия плывет по реке, запрокинув к небу неподвижное бледное лицо, и длинные золотые волосы струятся вслед за ней, словно стебли водяной элодеи.

У Энни даже сердце зашлось от внезапной тревоги. Едва сообразив, что делает, она кинулась к кровати, напряженно прислушиваясь к дыханию спящей.

Конечно, та дышала. Но так слабо, словно бриз, проникающий через открытые окна. Энни немного успокоилась. Не бойся, Лори, я тебя никому не отдам. Я сама буду заботиться о тебе.

В этот миг на нее с неожиданной силой нахлынули воспоминания о том случае, когда Лорел, не более двух лет от роду, заболела скарлатиной. О, этого нельзя забыть до конца жизни! Заглянув в колыбель, Энни обнаружила, что девочка задыхается, ловя воздух широко открытым ртом. Лицо ее было пунцового цвета, крошечные ручки беспокойно метались по одеялу. Энни было около восьми лет, и она до смерти перепугалась. Схватив ребенка, кинулась бежать через весь дом, призывая мать. Дыхание толчками вырывалось из хрупкой грудки Лорел, приводя Энни в отчаяние ужасным хрипящим звуком. Как ни мала была сестренка, она все же оказалась чересчур тяжелой ношей для Энни, которая едва удерживала ее своими детскими руками.