– О-ох, – было все, что произнес Ахилл.

– Вена для венгров – это как Париж для французов или Лондон для англичан. У моей семьи там дом, – продолжала Элеонора рассказывать Ахиллу о своей жизни в городе и при дворе эрцгерцогини.

Она говорила мягким и ровным голосом, боль от ранее сказанных слов ослабла, потому что была разделена с другим человеком, и скоро тепло огня, тишина ночи и стремящийся к жизни мужчина, спокойно лежавший под ее руками, превратили пустую комнату и обычную кровать в рай, с которым не могли сравниться ни грот, ни роща, ни римские излишества. Все ушло… стены комнаты закачались и рассыпались…

Ранним утром следующего дня Ахилл проснулся от ровного бормотания голосов и пульсирующего огня, разлившегося по его спине. Он позволил удивительно шелковистым звукам немецкого Элеоноры проникнуть в сознание и приглушить пламя.

Элеонора благодарила вдову за ужин и за что-то еще… новую одежду? Не имеет значения – за что. Она могла благодарить эту женщину за карету и четверку лошадей, за все оказанное им внимание. Просто это был голос Элеоноры, который ему хотелось слушать.

Дверь открылась, и Ахилл услышал шуршание юбок амазонки Элеоноры, когда она зашла в комнату. Он вспомнил, как однажды лежал на шелковых простынях роскошной кровати в замке Дюпейре и возбуждался от одной мысли о ней.

Ахилл ощутил знакомое прикосновение локонов и улыбнулся. Очевидно, боль не является помехой желанию. И, очевидно, шелковые простыни и роскошная кровать необязательны. Нужна только Элеонора.

Шуршание раздалось ближе.

– Ахилл, – тихо позвала Элеонора.

Он открыл глаза и обнаружил, что Элеонора стоит на коленях рядом с кроватью, а ее лицо светится в ровном свете масляной лампы. Ахилл подумал, как приятно слышать и видеть ее. Он вжался обтянутыми шерстяным одеялом бедрами в покрывало, зная, что ему лишь надо коснуться ее, чтобы воскресить в памяти воспоминания и мечты.

– Эрве давно пришел с твоими книгами, а фрау Трабен принесла лосьон, который ей дал торговец из Леванта, – сообщила Элеонора. – Он смягчит боль в спине.

Ахилл кивнул, а она встала на колени возле его кровати, смачивая его спину чем-то прохладным. Спустя некоторое время его внутреннее напряжение уменьшилось, но лишь благодаря ее прикосновениям, благодаря тому, что она находилась с ним рядом. Ахилл слышал дыхание Элеоноры, слышал, как оно участилось, когда она добралась до самого глубокого рубца.

Он закрыл глаза и отдался удовольствию внутреннего общения. Оно было так же ново для него, как и наблюдать за умывающейся Элеонорой, и Ахилл вдруг понял, что он хочет, чтобы его оставшаяся жизнь состояла из таких моментов, связанных вместе один с другим, чтобы дожидаться следующего, наслаждаться настоящим, получать удовольствие, вспоминая о прошедшем.

В его сладких мыслях появилась горечь. Но его жизнь не была такой. Ирония Судьбы – одна и та же женщина стала причиной и его падения, и его спасения.

Ахилл отбросил эту мысль. Впереди еще будут бессчетные часы для размышлений о судьбе, но так мало, очень мало времени осталось быть с Элеонорой.

– Надеюсь, это поможет, – сказала Элеонора. – Я такая неловкая. Дома для этого всегда были слуги.

– Я рад, что сейчас здесь нет никаких слуг, – заметил Ахилл и почувствовал, как Элеонора замерла.

Она вернулась к его спине.

– Большая часть рубцов быстро заживет, – произнесла она подавленным голосом, – но есть несколько – слишком много – глубоких ран…

– Сначала монахи пользовались обычным кнутом из кожаных ремней, – констатировал Ахилл, – но я… не раскаялся… поэтому они использовали кнут с узлами на нитях.

– Как они мучили тебя! Какие люди могут называть такое богоугодным поступком?

– Они называют это епитимьей, Элеонора. И, может быть, это не так уж незаслуженно.

– Нет! Ты ничего не сделал, чтобы подвергнуться такому наказанию.

– Разве нет? – Слова тяжело повисли в воздухе. – Ты мало знаешь о моих грехах.

– И ты о моих, – тихо возразила Элеонора.

Она молча втирала лосьон вдоль края халата, почти закрывавшего запястье, потом остановилась. Ахилл хотел, чтобы она продолжала, отложив в сторону ткань и лосьон и пользуясь успокаивающим бальзамом своих прикосновений. Ее удивительные прикосновения… Сколько раз, привязанный к стене, он вызывал в своем воображении ее прикосновения. Ахилл застонал.

– Может, тебе лучше лечь на бок? – осведомилась Элеонора.

– Чуть позже, – отозвался Ахилл.

Элеонора встала и вернулась с подносом, на котором вдова принесла ужин. Она села на пол рядом с Ахиллом, как и прошлым вечером, и они поделили хлеб с сыром и токайское. Иногда она казалась погруженной в свои мысли, ее взгляд бродил по его телу. Видит ли он страстное желание в этой изумрудной глубине, или его собственная страсть заставляет видеть только то, что он хочет?