Но это нежелание ничего ей не дало. Какой наивной она была! Элеонора посмотрела на Ахилла, сидящего напротив нее, поглощенного чтением о Тристане. Даже отдыхая, этот человек излучал вокруг себя энергию, внушал власть и умение управлять людьми. Подумать только, она полагала раздразнить и спровоцировать такого мужчину последовать за ней в Вену, чтобы там встретиться…

Элеонора отвернулась, ее взгляд стал невидяще скользить по зеленым холмам восточной части Франции. Идиотка! Она действительно раздразнила и спровоцировала его, но он едва ли был человеком, который станет молить ее о знаках внимания, стоя за закрытой дверью. Он вообще не из тех людей, которые умоляют о чем-нибудь.

Поздним утром они остановились на непродолжительное время, чтобы перекусить круглой ржаной булкой и мягким молочно-белым сыром, вымоченным в кислом невыдержанном эле. Примерно в два или три часа дня, когда большинство цивилизованных людей садятся за стол, чтобы нормально пообедать, Ахилл разрешил им ненадолго прервать путешествие, и в этот раз к хлебу и сыру добавились пара кусочков холодной говядины, и вино не было слишком разбавлено водой.

Почти смеркалось, когда Ахилл наконец отложил книгу.

– Темнеет, – заметила Элеонора. – Нам следует скоро остановиться.

Ахилл не ответил ей, но открыл окошко к кучеру.

– Фонари. – Это было все, что он сказал.

– Ай, месье, – проскулил Эрве. – Я отлично вижу. Через часок-другой взойдет луна. Она почти полная, и облаков не так много, чтобы все время скрывать ее.

– Фонари, Эрве. И держать их найди крепких мальчишек. Я не хочу потерять их где-нибудь в горах.

– Сейчас я скажу вам кое-что, месье. По правде говоря, я не потерял еще никого. Однажды одного сбросили духи, вот и все. Нашли через пару дней. Да и лошади любят их мало.

– Крепких.

– Да, месье. Крепких, – отозвался Эрве и через минуту добавил: – Я найду отличных толстых ребят. Они поедут с нами в горы, отлично. На неделю. – Ахилл захлопнул окошко на последних словах бормочущего кучера.

– Мы собираемся в горы? Ночью? – спросила Элеонора.

– Уверен, что храбрая мадьярка не уклонится от ночной поездки.

– Конечно, нет. Я живу в горах, – ответила она, чувствуя укол досады, что попалась Ахиллу на удочку. – Но в ночное время мы ездим на лошадях. А сейчас мы в карете без посыльных и факелов, лишь только с вашим сумасшедшим кучером… – Элеонора замолчала и сердито показала на завязанный пергамент. – Это дело не стоит того, чтобы рисковать жизнью.

– Ты хочешь отнять у меня прошлое, все, что у меня есть, – сказал Ахилл. – Зачем играть словами относительного моего будущего? На войне есть вещь, называемая degat – полное опустошение пространства, чтобы лишить врага возможности найти провиант, фураж или укрытие. Именно это ты хочешь сделать с моей жизнью.

– Именно это Эль-Мюзир проделал с моей семьей. Он был врагом, угнетавшим нас, не дававшим нам обрести мир. Он убил моего брата. Он погубил Имри.

– Что означает лишняя смерть на поле боя?

– Не было поля боя? Имри было пять лет. Эль-Мюзир однажды разъярился, а Имри попался на пути – поэтому и погиб. Моя мать так и не оправилась после этого потрясения. Даже после того, как мы долгие годы не видели Эль-Мюзира, после того, как она родила Габриэля, меня и Кристофа. Даже это не поколебало ее ненависти, а ее ненависть принадлежит всем нам.

Ахилл наклонился к Элеоноре.

– Я не сомневаюсь в вашей ненависти к этому Эль-Мюзиру. Не сомневаюсь в зле, которое он причинил твоей семье. Но он не тот человек, который породил меня. Признай эту ложь.

– Черт тебя дери! Разве ты не опирался в своей жизни на что-то, что казалось бы единственно реальным в твоей жизни?

– Да, – ответил Ахилл тихим, смертельно спокойным голосом. – На то, что ты пытаешься отобрать у меня. Шевалье Константина Д'Ажене, моего отца.

Элеонора прикрыла глаза и отвернулась. Ахилл пересел на сиденье рядом с нею.

– Нет, мадам. Я не позволю тебе отвернуться. – Он схватил Элеонору за подбородок и заставил смотреть на себя. – Пока мой отец жил, он был моим учителем. «Старая Франция была лучше, – говорил он мне, – когда истинное ее благородство, а не клиенты королевского сапожника с пряжками по последней моде, собирались под королевскими знаменами на поле брани». Он рассказывал мне истории о шевалье, обо всех Д'Ажене, служивших у Чарльза Мудрого, Чарльза Сумасшедшего, Франциска I и Генриха IV. И он пел мне песни трубадуров. Он пел о Тристане, Изольде, Роланде и Карле Великом.

Элеонора почувствовала, как сжалось ее горло.

– И ты верил этим рассказам, так ведь? – прошептала она. – И принял эти песни сердцем и внял их словам.

Ахилл отпустил Элеонору и отвернулся.

– Внял? Мой отец умер, когда мне было девять лет. Именно тогда я открыл для себя, что мир не такой, каким он должен быть. И все страстные слова, которые я кричал из башен семейного замка, стали ничем, лишь пустословием людей, чьи кости давно уже обратились в прах.

Он повернулся на сиденье, и Элеонора увидела, как сжалась его рука, словно на эфесе шпаги.