–  А есть у вас в именьи такой Мартын, чтоб Парашка на него глаз могла положить?

–  Ни такого нету, ни не такого. Вообще ни одного Мартына.

–  А по соседству?

–  Ну, разве что по соседству… Не знаю.

–  Может взять да спросить ее напрямки?

–  Ладно уж, коли молчит, так и мы будем молчать.
– Нелли поднялась.
– Что-то нынче Амуры-то вокруг нас так и летают, просто слыхать, как крыльями хлопают.

–  Молодые мы, вот и вся загвоздка. В старости обо всем вспомним, весело будет.

–  Думаешь, повстречаемся мы, на старости-то?

–  Не знаю покуда. А вот что расставанье не за горами - чую.

–  Дай-то Бог, - вздохнула Нелли.
– Ни следочка покуда от Романа, сама знаешь.

–  Знаю. А сердце свое твердит.

–  Мое сердце уж давно не знает, что сказать.

Оставляя Катю наедине с крохотным садом, Нелли прошла к крепостной стене. Нет, не к месту их ночных приключений, глаза б ее не глядели на эту дыру в стене, будь она хоть сто раз древняя, а наверх, на галерею для стражи. Экая высотища! Поежившись на разгулявшемся ветру, Нелли огляделась. Холм с яблоневым садом - не боле муравейника! Только вот муравьи отчего-то синие. Ну, положим, это она хватила. Враги казались с галереи все ж не муравьями, а опять таки оловянными солдатиками. И заняты были эти резвые игрушки довольно приятным делом: они снимали с шестов и распорок полотнища палаток, вьючили лошадей, бегали вокруг нескольких повозок. Осады не будет! Вот здорово-то! То есть может и не слишком здорово, стеречь их под стенами синие не станут ради другого злодеяния, большего. Но вить может статься, что на пути к новому злодеянию они найдут и свою погибель. Нелли аж заприплясывала на месте. Кому б сказать! Мужчины, надо думать, уж о том знают. Катьку лучше больше не трогать, всяк вправе посидеть погрустить. Значит - Параше.

Словно ветер, которому Нелли поднадоела, смел ее со ступеней. Прощай, замок Керуэз, теперь уж наверное скоро прощай! Прощайте, угрюмые стены, так похожие на здешние скалы! И так-то мало в них прожито, а сколько нажито! И нам и святому королю скоро вновь в путь дорогу.

Вот уж свойство Парашки: где она ни есть, а ухитряется развести вокруг теплую домашнюю суету, ровно всю жизнь просидела хоть бы и в этом бретонском замке. Из полураскрытых в теплый осенний денек дверей тянуло запахом каленого чугуна и влажным паром, что сопутствуют обыкновенно глажке. За работою, Параша, как обыкновенно, пела. Только вот песни ее давно уж стали сменяться из русских на здешние. Эта - здешняя, ясней ясного, хоть и переложена, верно, самой Парашей на родной язык.

Проклятье мачехам, проклятье!

Волчицы мачеха страшней.

Пусть плоть износится как платье!

Пусть станет хлеб черствей камней!

Барба скромною девкой была,

И кудель без оческов пряла,

Лен трепала - кто б смог перегнать,

Споро масло умела сбивать.

–  Ох, перестань, пожалуйста, - поморщилась Нелли, входя в горницу.
– Чувствую, там будет долгое и нудное повествование о том, как злая мачеха покрошила эту самую Барбу на мелкие куски, кои попрятала по самым неподходящим местам.

–  Не вовсе так, но вроде того.
– Вокруг Параши и впрямь громоздились глаженные и неглаженные ворохи.
– Ну так и что?

–  Да не люблю я эти глупые россказни.

–  Сказки, говоришь?
– прищурилась Параша.
– А как на Алтай ехали, помнишь под Пермью сельцо Браслетово?

Нелли, конечно, помнила рябинку, выросшую в опояске девичьего браслета над местом тайной могилы. Позабылось ей, разве, что убийцею оказалась мачеха. Это-то, как раз, не самое важное.

–  Нечего всех под одну гребенку стричь, не люблю я эти сказки за напраслину, - заспорила она.
– Возьми, вон, вторую жену соседа нашего Вежина, уж она ли не балует Николеньку и Поленьку? А губернаторшина племянница Анна, что пошла за вдового лекаря? Уж малютка Долли за ней хвостиком бегает. Злые кровные тетки бывают не реже злых мачех, а я вот ни одной песни про злую тетку в жизни не слыхала.

–  Это у вас, у дворян. У нас, у крестьянского народа, все иначе.

–  Придумываешь.

–  Не придумываю, касатка. Разные мы. Мы вас древней.

–  С каких это пирогов древней? Нешто не все люди от Адама пошли?

–  Все от него пошли, да в разные стороны. Вот ты ни разу ни задумывалась о том, что дворяне все меняются да меняются, а крестьяне от веку неизменны? Пораскинь, моды-то эти у вас так и скачут. Каждая внучка над бабкиной молодой порсуной-то смеется, хорошо, коли не дочка над материной.
– Тяжеленный утюг корабликом скользил в руках Параши, оставляя в кильватере своем паровую волну.
– А книжная ваша премудрость - она что ни столетье вся наново. Оружье опять же новое, что ни война. А домы? Отец с колоннами строит, сын с завитушками. И эдак во всем. Летучий вы народ, дворяне, до всего нового первые падки.

–  Первое, ты темнишь: кровные-то дела тут при чем? А второе - ну и что худого?

–  Погоди, кровные дела тут важные. А худого-то нету как раз. Бабка моя, помнишь, что ворожея была, она так говаривала: дворяне люди воздушные, крестьяне земные. Вас всяк ветер полощет, а мы корнями глубоконько держимся. Покуда земляной народ с воздушным рядом живут как им от роду положено, так мирострой и стоит.

–  Да, я понимаю, кажется, - задумалась Нелли.
– Перемены хороши, покуда есть, на что опереться. Иначе занесет незнамо куда, как вон санкюлотов здешних.

–  Так ведь не спроста ж они крестьян так ненавидят! Не мене, чем дворян.

–  К дворянам ненависть хоть понять можно. Зависть например, либо обиды. Но крестьяне-то всегда бедней и тяжелей городских жили, с третьим сословьем и сравнивать смех.

–  То-то и оно. Ненавидят потому, касатка, что не хотят твердой земли у рода людского под ногами. Мешает им оно вихрем все закрутить.

–  Ну а кровь при чем?

–  Так вить молодые, касатка, иной раз подобрей старых. Ваши вишь, опять же, дворянские дела - близость по мыслям да по душе. Дворянину иной раз тот, с кем одну книжку читал, дороже самого кровного сродича. В древни дни, когда книжек не было, таких вещей знать не знали. Все стояло на крови да на сродстве земляном. Мы такие, как и вы были когда-то, сердцем скупей да злей. Только вы поменялись, а мы нет.