Бабка Наста подошла, поправила сползшее с ног одеяло.

— Тебе много говорить нельзя… А ты все говоришь, все говоришь!

— Погоди, старая, — махнул рукой Данила Платонович. — . Ага. Вот мы, учителя, твердили вам, да и в газетах, в книгах пишут: все дороги перед вами открыты. Что я хочу сказать? Дороги все открыты — это так. За это воевали ваши отцы, братья. Но не верьте, если кто-нибудь вам скажет, что есть в жизни хоть одна легкая дорога. Не верьте. У каждого из вас будут трудности, неудачи, разочарования. Не пугайтесь, не падайте духом. Самое страшное — пасть духом… Потерять веру… Я вот помню одного учителя… Нет, погодите, я ещё что-то хотел сказать… Видите, слабеет память…

Выпускники сидели молча, опустив глаза. Их поразило и тронуло, что Данила Платонович говорит так, будто прощается навсегда. Молодым тяжело слушать такие слова. Вообще тяжело, когда старики начинают говорить о смерти. Не знаешь, что ответить, чем утешить, потому что утешениям этим, даже когда они идут от души, не верят ни тот, к кому они относятся, ни тот, кто утешает.

Рая воспользовалась паузой и поддержала слова бабки Насты:

— А говорить вам и правда много нельзя, Данила Платонович. Наталья Петровна будет нас ругать.

— Будет ругать вас, будет ругать меня, — весело ответил старик. — Такая уж у неё должность.

Но выпускники уже вскочили, как по команде. Кто-то сказал:

— Утомили мы вас. Простите.

Данила Платонович не уговаривал посидеть ещё: он понимал, что молодежи, да ещё в такой день, трудно оставаться долго возле больного.

— Спасибо вам, что пришли. Заходите. Непременно заходите. А то Рае одной наскучило дежурить возле меня. Да, Алёше письмо напишите. Он порадуется. И от меня — поклон.

А когда они попрощались и толпой двинулись из сада, он их задержал:

— Погодите, ещё одна к вам просьба… Помните, сколько раз мы с вами криницы чистили? Наши криницы там, в балках, — он показал в поле, откуда брали свое начало ручьи. — Не забывайте, прошу вас, о них, а то заплывут илом, засорятся, пересохнут… Криницы должны быть чистыми!

Рая лежала на траве и читала, прикрывая косынкой опухшую щеку — ужалила пчела. Данила Платонович дремал в своем кресле. Со вчерашнего утра он все молчал. Вчера, когда Наталья Петровна и Аксинья Федосовна вынесли больного в сад; он, взглянув в сторону МТС, взволновался, а потом спросил у Раи:

— Рая, что это я дуба не вижу?

— А его вчера спилили. Он не распустился, засох, — ответила девушка.

— Ну, вот видишь, засох, — как-то странно улыбнулся Данила Платонович и умолк.

Книга была такая интересная, что Рая забыла даже про пчел, которые звенели над головой и которых она очень боялась, так как они почему-то нападали на нее чаще, чем на других. Говорят, пчелы вообще не любят женщин, однако же Ольга Калиновна и бабка Наста ходят за ними — и пчелы их не кусают.

Рая не сразу услышала, что Данила Платонович её зовет:

— Рая… Рая!

Какой тихий у него голос! Она подняла голову.

— Должно быть, гроза будет, Рая. Она посмотрела на небо, чистое, без единого облачка, в знойной дымке.

— Да, душно очень, — и опять, уткнулась в книгу. Второй раз он окликнул её через полчаса и ещё тише, почти шепотом. Она глянула и испуганно вскочила. Данила Платонович лежал, откинув голову на спинку кресла, часто дыша открытым ртом, словно ему не хватало воздуха в безграничном просторе июньского дня. Пальцы его правой руки царапали грудь, казалось, хотели разорвать душившую его рубашку, но не хватало сил. Рая бросилась к нему.

— Данила Платонович, что с вами? Мамочка моя! Он покачал головой и ещё довольно внятно сказал:

— Отойди… Рая…

Она в ужасе кинулась к дому, закричала:

— Ма-ма!

Но непонятная сила вернула её назад. Она остановилась шагах в пяти, не в состоянии оторвать взгляда от его руки. Она ничего больше не видела, ни лица, ни глаз, — только эти костлявые жёлтые пальцы, что все слабей и слабей дергали белую сорочку. Потом пальцы как-то сразу побелели, и рука мертво упала на подлокотник кресла. Рая снова в ужасе крикнула:

— Ма-ма! — и повернулась, чтобы бежать, но навстречу торопливо шла бабка Наста.

Она отстранила Раю, ахнула, как бы безмерно удивленная, потом спокойно перекрестилась. — Хорошо жил, хорошо и помер. Денёк-то какой божий! А я всё живу, всё живу. — И, подойдя, она прижала пальцами его веки.

Тогда только Рая всё поняла и, испуганная, — она в первый раз видела, как приходит смерть, — потрясенная, прижалась лбом к шершавой коре яблони и безутешно, навзрыд заплакала.

А где-то за речкой и лесом гремел гром — приближалась гроза.