На дворе шел дождь, осенний, но еще теплый, сеялся, как Сквозь сито. Тяжелая туча, без единого просвета, висела низко над землей. За мастерской плакали вербы, роняли на землю первые желтые листы. Один еще не пожелтевший листок слетел с дуба. Сергей поймал его на лету, нежно стер ладонью дождевые капли и, закинув голову, поглядел на дуб. Ему каждый раз, когда он видел сломанную ветку, становилось жаль этого богатыря, как будто в том, что в дуб ударила молния, виноват он, Сергей. Но и расколотое, раненое дерево украшало усадьбу. Баранов предлагал его спилить, а Сергей воспротивился, сотрудники поддержали Сергея: к дубу привыкли и не представляли МТС без него.

По привычке иметь при себе гайки, шурупы, прокладки и другие мелкие детали, Сергей и дубовый листок машинально положил в карман.

В кузне при мастерской гулко стучал автоматический молот и гудел горн. Когда молот умолк, стало слышно, как на гидростанции шумит вода. Кроме этого шума и чуть слышного шелеста дождя о листья, нигде больше ни звука. Ни живой души — ни на усадьбе, ни на дороге, ведущей из МТС в деревню. Странное настроение овладело Сергеем: в душе росла радость, какая-то торжественность и в то же время, как это часто случается в такие хмурые осенние дни, зарождалась печаль. Радость от того, что дела идут хорошо, от удовлетворения своей работой и разговором с директором. Он не был честолюбив и не гнался за высокими должностями, но предложение Ращени сейчас, после постановления, пришлось ему по душе. А почему бы ему в самом деле не стать главным инженером, если, понятно, назначат? Он чувствует, что с его умением, опытом, знаниями он сможет работать в десять, двадцать раз лучше, чем работал «практик» Баранов. Сергей рассмеялся, вспомнив, как прокричал ему Баранов это слово «практик», показавшееся ему, должно быть, обидным.

Грусть рождали неосуществленные желания и мечты, мысли о Наталье Петровне и еще что-то неясное, быть может, этот мелкий и тоскливый дождь. Хотелось спрятаться от него, но не куда попало, не под любую крышу. Он представил ее светлую, чистую комнату с красивыми тюлевыми гардинами на окнах. И вот он уже там… Пускай на дворе дождь, пускай с клёна под ее окнами падают золотые листья и на кого-то другого, кому не выпало такое счастье, нагоняют грусть. А ему радостно, уютно, хорошо. Ничего ему больше не надо, только глядеть ей в лицо, в ее глаза, — лучше глаз на свете нет! — глядеть без конца, молча… Нет, взять её руку, нежно сжать всегда чуть холодные от спирта и эфира тонкие пальцы… Горячая волна счастья разливается в его груди, остро и гулко стучит сердце, волна докатывается до лица, горят щеки, уши. Он крепче сжимает ее руку, наклоняется и целует маленький кулачок. «Наташа! Милая, славная, родная! Я не могу так больше… Я люблю тебя! Люблю!.. И дочку твою люблю. Вы для меня самые близкие, самые дорогие… И ничто не может нам помешать! Наташа! Скажи одно только слово. Нет, лучше не говори… Не надо… Лучше помолчим… Позволь мне посидеть вот так возле тебя и поверить… поверить, что я всегда… всегда буду с тобой… И пусть себе идет дождь!»

То, что рисовало ему воображение, так завладело им, что несколько минут он, забыв обо всем окружающем, видел себя в комнате Натальи Петровны, разговаривал с нею.

На самом деле он подходил к деревне. Опомнился и вздохнул.

— Эх, Наташа, Наталья Петровна!

Эти мечты породили в нем желание поскорей увидеть её (он не видался с ней уже несколько дней), сказать ей несколько самых простых, будничных слов — хотя бы о погоде — и услышать её милый голос. Но он знал, что в такое время её не застать дома, она в амбулатории. И он не удержался, чтоб не зайти туда, когда проходил мимо. Он надеялся, что из-за непогоды там никого не будет (ведь рассказывала Наталья Петровна, что ей иной раз часами приходится поджидать больных), и тогда хоть отчасти воплотится его внезапно возникшая мечта: он посидит с ней вдвоём в комнате, где приятно пахнет лекарствами и свежей известкой.

Но, как назло, в просторной приемной сидело семь женщин. Он поздоровался кивком головы и скромно присел у самой двери, мысленно ругая себя — зачем он сюда пришел? Теперь и уйти сразу было неудобно, и ждать — чего, собственно, ждать? За дверью, ведущей в кабинет, слышался строгий голос Натальи Петровны: она отчитывала больного за нарушение режима.

Одна из женщин, его соседка и ровесница, насмешливо посмотрела на Сергея из-под надвинутого до самых бровей платка. Другая, постарше, сказала ему:

— Иди, Степанович, вперед, как выйдет Рыгор… Ты человек рабочий.

Сергей вскочил.

— Да нет, ничего. Я потом… Я только хотел от головы попросить. — И, чтоб показать, что у него в самом деле болит голова, он потер лоб. — Но это пустяки… Я потом. — И поспешно вышел.

В коридоре он услышал, как, засмеявшись, соседка сказала: — От головы! От сердца ему надо, а не от головы.

В школе работал один агрономический кружок Ольги Калиновны, не слишком многочисленный — девочки из шестого — восьмого классов. Девяти и десятиклассники в кружке не участвовали: их мечты были уже далеко — в институтах, и всякие кружки казались им детской забавой. Лемяшевич разгадал эти настроения и сразу же, с самого начала учебного года, решил добиваться, чтобы воспитательная работа стала интереснее и плодотворнее. На одно из заседаний педагогического совета он пригласил председателей сельсовета и колхоза, Полоза и Сергея Костянка. Мохнач не явился, хотя и обещал прийти.

Преподаватели охотно поддержали предложение о создании кружка, участники которого не только бы знакомились с устройством мотора, но и учились водить автомобиль, трактор, комбайн. Особенно обрадовались согласию Сергея Костянка руководить этим кружком.

Но когда Лемяшевич заговорил о драматическом, хоровом, литературном и других кружках, от его внимания не укрылось, как упал интерес многих из преподавателей, — кто отвернулся и стал шептаться с соседом, кто зевнул. Виктор Павлович иронически улыбался, а Ковальчуки испуганно переглянулись — только бы директор не вздумал их нагрузить! Лемяшевич решил сделать хитрый ход, чтобы расшевелить коллег, — взять на себя руководство драматическим кружком. Но его неожиданно предупредил Данила Платонович.

— А драматический дайте, — сказал он, — старому любителю.

— Кому? — не понял Лемяшевич.

— Как кому? Мне. Вспомню молодость. «Грозу» поставлю. И не будете в обиде. Даю слово. — Старик даже немного смутился и, обведя присутствующих взглядом, прибавил — «Гроза» — моя любимая вещь. Я в ней все мужские роли переиграл. Первой — Бориса Григорьевича, лет этак, пожалуй, пятьдесят пять назад, в учительской семинарии… Последней — Кулигина, перед войной… Тоже школьным коллективом ставили. Адам помнит, — кивнул он в сторону Бушилы.