— Все. Не могу. Гори оно все огнем...

Пусто было у него внутри — словно насос отсосал все мысли и чувства, оставив только немного омерзения к происходившему и жажду скорого конца — любого, хоть в пекле Буйной печки, хоть в объятиях удава-брандспойта. При мысли, что сейчас придется вставать и вновь бить, ломать, крушить его тошнило. Он не хотел больше бить. Никогда. Никого. Он хотел сдохнуть. Прямо сейчас...

Видимо, именно этого и добивался Город — прошло уже не меньше часа, они успели отдохнуть, распить на троих литровую бутылку воды, обработать все раны и ожоги, которыми обзавелись во время Великого Побоища Вещей, а новая нежить так и не появилась. Да и туман начинал рассеиваться.

— Поставим палатку? — предложил Лаан, показывая на появившееся в небе солнышко. Припекало оно так, словно торопилось за час выполнить норму по ультрафиолетовому излучению за все время засилья тумана.

— Пожалуй, — согласилась Аэль.

Вайль не отреагировал. После того, как девушка отстала от него с антисептиками и пластырь-гелем, он как сел по-турецки на землю, так и не пошевелился. Похлопав по плечу, Аэль пригласила его в палатку, которую разложил Лаан — парень молча подчинился, как автомат с кончающимся заводом. В палатке он упал на пол с самого края, дождался, пока Аэль села, притянул ее к себе за пояс и моментально заснул.

Девушка лежала на боку, чувствуя на шее теплое равномерное дыхание Вайля. Ей спать не хотелось, Лаану тоже. Они тихонько разговаривали.

— Ты думаешь, это поможет? — спросила в какой-то момент Аэль. — Все это побоище...

— От чего-то поможет, конечно. Но — игра-то еще не кончилась. И мы не знаем, чем она кончится. Да и надолго ли такой пацифизм — не знаю.

— Все-таки мы ведем себя как варвары. Ни ты, ни я не психологи. Взяли парня, у которого своих проблем по горло, засунули в эту мясорубку...

— Капелька, да разве ж я каждый день чем-то подобным занимаюсь? Думаешь, мне не противно? Но он нужен — и ты видишь, Город нам помогает. Значит, мы занимаемся нужным делом. — Лаан приподнялся на локте, грустно посмотрел на Аэль. — Так вот ему не повезло. И нам в придачу. Мне, между прочим, с ним потом работать.

— Если будет с чем, — горько сказала Аэль. — Видишь, как он спит. Как дети после какой-нибудь травмы...

Звук Аэль услышала, конечно, гораздо раньше, чем осознала и опознала его. В Городе этому звуку не было места, и слышать его сейчас означало — присутствовать при потрясении основ, при падении неба на землю, при исполнении пророчеств об Апокалипсисе. Тонкий, негромкий, но почему-то режущий слух и словно наматывающий ниточки нервов на колючую ось боли.

Детский плач.

Именно он и разбудил Вайля — парень резко сел, едва не снеся головой палатку, прислушался, потом побледнел. Обычно смугловатое лицо сейчас казалось иссиня-белым, как снятое молоко. Скулы обострились, под глазами залегали густые серо-бурые синяки. Он попытался закрыть уши ладонями, но это не помогло, и тогда он зажмурился, надеясь, что перестанет слышать. Тщетно. Звук словно резал его заживо. Проникал через плотно притиснутые к ушным раковинам пальцы, вползал под куртку, выстуживая последнее тепло, выедал костный мозг в предплечьях.

— Я не могу это слышать, — тихим неживым голосом сказал Вайль, и одним коротким неуловимым движением вылетел из палатки.

Треснул полог — молния была безнадежно сломана, с сухим резким щелчком лопнула одна из натяжек. Палатка покосилась, но ни Аэль, ни Лаана это уже не интересовало — они бежали следом за Вайлем, стараясь не отстать. Нагнали они его только у очередного серого здания — парень на пару секунд задержался, ударом ноги вышибая дверь. Лаан и Аэль ввалились туда следом за ним, дыша, как запаленные лошади. У Аэль в легких булькало что-то, она и не подозревала, что там что-то может булькать — но при каждом вдохе невесть откуда взявшаяся жижа поднималась из легких к горлу и заставляла кашлять.

Они стояли на пороге душевой — восемь или десять кабинок, железные крюки душей, шум льющейся воды. Смех, свист. В углу четверо пацанов с полотенцами на бедрах, все — лет двенадцати от силы, тощие, но крупные, лупили кого-то мочалками. Аэль сделала шаг вперед, покосилась на Вайля и ойкнула. До сих пор она считала, что выражение «глаза побелели от ярости» — плод фантазии романистов. Но сейчас она видела именно это — сошедшиеся в точку зрачки, сузившаяся радужка.

Пацаны резво отпрянули от своей жертвы, и Аэль разглядела мальчишку — видимо, ровесника мучителей, но хлипкого, несчастного и забитого. Губы у него были разбиты в кровь, по подбородку текли розовые струи, смешанные с мыльной пеной. Смуглый, с отчетливо желтой кожей, с раскосыми темными глазами. Впалая грудная клетка, тощие ручонки-лапки, синяки на ногах. И страх, льющийся из глаз. И скулеж, безнадежный и отчаянный, рвущийся с губ.

Вайль замер на несколько секунд, а потом бросился вперед — черная молния, змея в траве.

— Это же дети, Ва... — попыталась крикнуть она, но Лаан зажал ей рот и перехватил поперек груди, удерживая на месте.

— Это не дети. Это модели. И все это — то, ради чего мы сюда явились, — прошептал он ей на ухо.

Аэль очень хотела зажмуриться, она не могла смотреть, как Вайль будет убивать подростков, даже таких трусливых паразитов, как эта четверка, мучившая раскосого доходягу. Но глаза не хотели закрываться — их словно клеем залили, и через этот клей очень хорошо было видно, как двигается Вайль. У него словно появилась дополнительная пара рук. Все четыре охламона практически одновременно получили по хорошей зуботычине, отлетели к стенам. Вайль замер, стоя над телом смуглого мальчика и озирая хулиганов. Все были целы и невредимы — может быть, кто-то лишился пары зубов или больно ушибся о стену, но, кажется, Вайль не собирался их убивать.