– Я посадила эти кусты двадцать пять лет назад. У кого еще на исходе двадцатого века увидишь ты лабиринт времен династии Тюдоров? Это такая же экзотика, как бассейн в спальне Цезаря. Как без него обойтись? А мой лабиринт в наши дни не менее прекрасен, он разрастается. Лабиринт существует!

– Мне твой «глинфидик» [10] нравится, – говорит Виктор.

– Гордон как-то раз потерялся в лабиринте, правда, Гордон? – обращается Эстел к Гордону, похлопывая его по руке.

– Сто лет назад. Мы говорим о далеком прошлом, – отвечает Гордон.

Виктор молча смотрит в окно. Не желает продолжать разговор. Я уже знаю, что мысленно он оценивает сложность тюдоровского лабиринта Эстел.

– Не похоже, что лабиринт такой уж запутанный, – произносит он наконец.

– Только потому, дорогой, что ты смотришь на него сверху, – возражает Эстел. – Отсюда хорошо видны все дорожки, поэтому, конечно, он кажется таким простым. Ведь сверху ясно, куда сворачивать, все очень просто. Но как только спустишься вниз, вступишь в эти зеленые стены, тут же потеряешься, дорогой, поверь мне.

– Не верю, – Виктор крутит в руках свой стакан.

– Что ж, тогда попробуй, – предлагает Эстел. – Попытай счастья. Ты ведь любишь испытывать судьбу.

– Так и сделаю, – отвечает Виктор. Допивает виски и ставит стакан на стол. Долго рассматривает ленту лабиринта внизу, на лужайке, и, по-моему, пытается запомнить его ходы. Потом заправляет в брюки рубашку и говорит:

– Пойдешь, Гордон?

– Останусь здесь, постараюсь очаровать этих двух дам, – отвечает Гордон, указывая на нас с Эстел. Кладет руку на спинку моего стула.

– Позволить тебе такое! – восклицает, смеясь, Виктор. – Ты просто отравился этим гнусным портвейном. – Он бьет Гордона по плечу, а Гордон притворяется, что защищается от его ударов.

– Осторожнее! – предупреждает Гордон, когда перебинтованная рука Виктора оказывается в опасной близости от его руки. Виктор открывает дверь на улицу, и на веранду врывается холодный порыв ветра. Закрывая дверь, кричит нам:

– Вперед! К победе! – как будто навсегда прощается с нами.

– Хилари, хочешь еще сэндвичей? – спрашивает Эстел. Я смотрю на опустошенный мною поднос и смущенно трясу головой.

– Тогда еще чашечку чая, – предлагает Эстел. Она собирает разбросанные головки бумажных цветов и укладывает их в ряд. Потом аккуратно собирает в пучок зеленые стебли, и только после этого наливает чай.

Наблюдаю за Виктором, который решительно, большими шагами спускается по склону холма. Ветер надувает сзади пузырем его рубашку. На нем ни пальто, ни пиджака. В тот момент, когда он скрывается в лабиринте, я вскакиваю со стула, опрокинув при этом чашку чая, которую протягивала мне Эстел.

– Твоя юбка! – кричит Эстел.

Опустив глаза, вижу, как спереди расплывается большое пятно. Не совсем понятно, что выражает лицо Гордона: то ли жалость, то ли желание.

– Виктор не взял пальто, – говорю я.

– Что ж, дорогая, не взял, так не взял, – успокаивает меня Эстел. – Посмотри-ка, какой молодец, как уверенно пробирается через кусты. Просто умница! Какой способный молодой человек! Как мне хотелось бы удержать его, посмотреть, как он наведет порядок в этом мире.

– Где пальто? – спрашиваю я.

– Их забрала Аннабель, дорогая, а теперь сядь, успокойся, а я велю принести их, если они тебе так нужны, – Эстел звонит в колокольчик.

– Аннабель, дорогая, принеси, пожалуйста, пальто Хилари и Виктора, – просит она.

– И мое тоже, – добавляет Гордон.

– Ты ужасно галантен, – замечает Эстел. Гордон отворачивается. Эстел убеждает нас: – Не пытайтесь разыскать его, это совершенно безнадежное занятие. В конце концов сам виноват: убежал раздетым.

Мне неприятно создавать из этого проблему, не хочется портить всем настроение. Но я боюсь, что Виктор простудился. Боюсь, что ему станет плохо. Мне наплевать, как я выгляжу в глазах других, не кажусь ли я чересчур заботливой. Я хочу сказать, что все равно буду заботиться о нем, а к неодобрению окружающих я настолько привыкла, что меня оно не остановит.

Виктор в южном конце лабиринта, пробирается по тропинке между живыми изгородями. Стараюсь закрепить в памяти план лабиринта и запомнить, как пробраться к Виктору. Закрыв глаза, представляю, как выглядят дорожки, потом открываю и сравниваю с тем, что вижу.

– Из этой затеи не выйдет ничего путного, – убеждает меня Эстел. – Дорогая, на своем веку я перевидала немало людей, пытавшихся сделать то же самое. Этому лабиринту больше двух десятков лет. Все пытаются запомнить его план, выучить наизусть и понять, как он устроен. Рисуют карту лабиринта, и все равно ничего не получается. Когда спустишься вниз, когда войдешь в него, все эти рациональные планы и выкладки улетучатся, и будешь плутать по его переходам, как любая Божья тварь – как мышь или кролик.