– Может, нам съехаться?

Ладони Томаса на столе начинают судорожно трепыхаться, как рыбы, выброшенные на берег.

– Ну, – тянет он, – не знаю.

– И я не знаю.

Он кривовато улыбается.

– Трудновато со мной, да?

Она улыбается ему в ответ и кивает. Не шевелясь, сидят они за столом. Стоит им произнести хоть слово, и призраки прошлого, вынырнув из тьмы, присядут к ним за столик. Привидения начнут болтать без умолку, они раздавят и Бабетту, и Томаса, припрут к стене.

Поэтому они молча доедают, платят и уходят.

Томас провожает ее домой. Ночевать он не останется, это понятно. Они быстро целуют друг друга в щеку, он вежливо ждет, когда она исчезнет в доме, а потом бежит.

Он минует собственный дом, прибегает на кладбище и там нарезает круги. Лодыжка все еще ноет, ботинки не те на ногах… Наплевать. Главное – избавиться, убежать от этих минут счастья, которые давят на него, сжимают ему горло, не дают дышать. Он бегает, пока чувства совсем не притупляются, и тогда только отправляется домой.

А Бабетта лежит одна в кровати и смотрит, как проезжающие мимо автомобили отбрасывают блики на потолок ее комнаты. Она не может унять свои бурлящие, беспорядочные чувства. На балконе слышен шелест. Шорох крыльев. Воркование. Она зажимает уши ладонями.

Лишь неделю спустя Флориан возвращает ей синее платье.

– Спасибо, больше оно мне не понадобится. – Он извиняется и отказывается зайти.

– Дефиле в память о вашем друге вы уже устроили?

Он мотает головой.

– Нет, не получается. – И смотрит в пол. Носком ботинка чертит круги на земле.

Бабетта рассматривает его склоненную голову, густые волосы.

– Я не смог, – тихо поясняет он.

Бабетта держит платье в шуршащем пакете на руках, как ребенка. Ей страшно опять остаться одной. Вообще-то в одиночестве нет ничего плохого, если только его не прерывает некто, кто приходит, а потом опять исчезает.

– Слушайте, а давайте-ка я быстренько приготовлю макароны по-флотски. – Флориан поднимает голову. – Набьем животы до отказа, чтобы не продохнуть было. А, как думаете?

– Уговорили, – устало соглашается он.

Молча двигаются они по ее тесной кухне, ни разу даже не задев друг друга локтем. Флориан моет салат и давит чеснок. Плавными движениями передают они друг другу нож, доску, миску. Бабетта изумляется: с этим совершенно чужим молодым человеком ей так легко, а с Томасом – как на состязаниях по тяжелой атлетике: каждый мускул дрожит от напряжения, каждое движение дается с трудом. Почему так?

– Секс – вот источник всех бед. – Флориан выгребает из миски остатки макарон. – Из-за него все летит к черту. Это самое идиотское изобретение на планете. Без него жизнь бы наладилась мгновенно и стала безмятежной и прекрасной. – Оба смеются. – Я бы сейчас рыгнул.

– Давай.

Они рыгают и смеются громче.

– Он принимает виагру. Меня это оскорбляет, – жалуется хозяйка.

– А если бы у него вообще ни разу не встал, представляешь, как тебе тогда было бы обидно, – утешает гость.

– Сколько же напридумывали таблеток… Для любви, от любви – на все случаи жизни!

– Я принимаю гомеопатию с тех пор, как Альфред умер. – Флориан сгребает крошки на столе в одну кучку. – От этой дряни, конечно, самочувствие ни к черту, голова гудит, секс вообще не интересует. Но, с другой стороны, без таблеток уж и не знаю, как бы я дальше…

– А почему бы просто не наложить на себя руки? Что сложного? Что дурного? В конце концов все упирается в способ, – откликается Бабетта.

– Ничего достойного в голову не приходит, – жалуется гость.

– Да уж, – соглашается хозяйка. – Повесишься – язык вывалится, уродство редкостное. Выпрыгнешь из окна – будешь валятся в разодранном свитере, со съехавшим бюстгальтером. Еще и в газете в таком виде поместят. Ничего привлекательного.

Оба вздыхают.

– Я больше ни с кем об этом поговорить не могу, – ухмыляется он, – никто не выносит таких разговоров.

– Точно, не выносит, – соглашается она. – Спасибо синему платью, оно нас и познакомило.

– Вот видишь, – торжествует Флориан, – оно и впрямь изменило твою жизнь!

– Ну да, только не совсем так, как я себе представляла. – Бабетта опускает голову на руки и скользит взглядом по заляпанному столу.

– Надень его, – приказывает Флориан таким тоном, каким мужчины обычно говорят «раздевайся».

Синее платье падает на нее, как кусочек неба. Медленно и с достоинством, как по подиуму, прохаживается она перед Флорианом.