— Нет. У нее рот вот такой…

И я на мгновение сделала губы бантиком.

— И зубов у нее нет.

— Хорошо, — сказал он, кивая.

Потом его рука медленно погрузилась в нору, целиком, до самого плеча. Вытащив обе половинки ветки, он отшвырнул их в сторону, и его рука снова скользнула внутрь. Потом наружу.

Пригоршня грязи и камней.

Снова внутрь.

На этот раз, пока он шарил внутри, его лицо приняло напряженное выражение. Мое сердце бешено заколотилось.

— Не знаю, — сказал он. — Ничего не нахожу.

Я встала рядом с ним на колени и заглянула внутрь:

— Погоди-ка. Вот она. Это точно она. Точно…

Наружу.

Продолговатый камень, больше, чем Классик, лежал у Диккенса в ладони.

— Чудная она, — сказал он. — Совсем не похожа на голову, не такая, как ты говорила.

Я вдруг ужасно устала, и у меня закружилась голова. Взяв с его ладони камень, я уронила его на землю.

— Нет, — сказала я. — Нет, нет.

— Больше там ничего нет, — сказал он мне. — Совсем ничего, ясно? Только грязь и еще грязь.

— Она умерла, — сказала я.

Вдалеке раздался свисток электровоза. Диккенс обернулся и посмотрел в направлении рельсов.

— Ух-ху, акула-монстр уже близко.

И он сделал губами такой звук, как будто что-то взорвалось.

Но тут все вокруг завертелось, так что я зажмурила глаза. Мое тело отяжелело. И я грохнулась лицом вниз. Что было потом, я почти не помню, — помню только ощущение падения. Помню, как нырнула в дыру, в кромешную тьму внутри, и исчезла в ней. Земля поглотила меня.

Рокочущий затонул.

Когда я пришла в себя, то оказалось, что я лежу на отцовской кровати — только наоборот, головой туда, где должны быть ноги, —плохо соображаю, в голове у меня пусто, во рту сухо; все вокруг плавает в ультрамариновой дымке. Потолок. На тумбочке у кровати горит ночник. Мое платье, мои ноги, мои кроссовки. Отцовский рюкзак, кучка нестираной одежды и бутылка из-под персикового шнапса лежат как попало у меня в ногах. Все синее и слегка не в фокусе.

«Морское дно», — думаю я.

Кончиками пальцев касаюсь лица, ожидая почувствовать мокрое. Широко открываю рот, ожидая, что вот сейчас внутрь меня хлынет поток воды, но вместо этого хватаю ртом воздух. И тут я понимаю, что на мне синие плавательные очки, а их резинка давит мне на уши.

— А потом ты полетела, — сказал Диккенс.

Повернув голову набок, я увидела его. Он сидел на ковре и играл с Волшебной Кудряшкой, Джинсовой Модницей и Стильной Дев– чонкой. Все три головки лежали на его выпрямленной ладони, которая была ковром-самолетом, парившим над его коленями, а сам он дышал под водой легко, словно золотая рыбка.

— Мы затонули, — прохрипела я.

Диккенс посмотрел на меня, и его ладонь застыла в воздухе.

— Нет, — ответил он тихо, — Делл говорит, ты спи, пока она с ним не закончит. Или, — она говорит, — если проснешься, то лежи здесь и поешь чего-нибудь, ладно? Тебе повезло, что она такая сильная и смогла тебя донести, — повезло, что она спасла тебя, а то я бы тоже грохнулся в обморок.

Делл спасла меня.

— Она пила мою кровь?

— Она такого не делает. Это нехорошо.

— А-а.

В животе у меня заурчало.

— Я есть хочу, — сказала я ему.

— Так она и сказала, — пробормотал он, возвращаясь к кукольным головкам. — Она это уже говорила.

Его ладонь опустилась на пол, одну за другой он снял с нее все головки и аккуратно поставил их на ковер.

— Экскурсия к кратерам благополучно завершилась — за время путешествия к Луне никто не пострадал.

Потом он встал с пола и подошел к тумбочке. А я приподнялась на локтях, сдвинув на лоб очки, чтобы лучше видеть, что он делает.

— Я пить хочу ужасно.

Я сощурилась: без очков комната казалась непереносимо яркой.

— Вяленая буй-волятина, — сказал он. –Ням-ням. Иногда и мне дают кусочек — когда я себя хорошо веду, и не валяй дурака.

— Диккенс, а я далеко упала?

— На землю, и все. Шлеп.

— Значит, я не провалилась в нору.

— Нет, по-моему. Я бы, наверное, запомнил.

Он подошел ко мне с бумажной тарелкой и кружкой с надписью «Дикси» в руках.

— Потом будет еще, — сказал он, передавая мне кружку и ставя тарелку на матрас рядом со мной.