Сотрясаясь в рыданиях, мужчина не мог произнести ни слова. Тогда бабушка мягко спросила:

– Из Марселя пришла чума, да? Почернела кожа? Появились гнойные нарывы?

Он кивнул и с трудом произнес несколько слов, перемежавшихся стонами и рыданиями. Он был богатым адвокатом, его жена и трое детей заболели, а слуги либо заболели, либо разбежались.

– Но почему вы не обратились к лекарю? – спросила Нони.

В Тулузе было шесть лекарей, один из которых обладал исключительным правом обслуживать сеньора и его семью, а пятеро остальных предлагали свои услуги богатым гражданам города. То, что этот адвокат обратился за помощью к деревенской повитухе, не могло быть ничем иным, кроме как жестом крайнего отчаяния.

– Те из врачей, кто не бежал или не заболел сам, заняты с другими больными. Прошу вас… Я богат! Я заплачу вам. Заплачу столько, сколько хотите…

Секунду бабушка обдумывала эти слова, хотя ее решимость не была поколеблена.

– Я дам вам лекарства. Но пойти с вами в город я не могу.

– Да, да! Хорошо! – согласился этот человек. – Только скорее! Боюсь, они умрут прежде, чем я успею вернуться.

– Подождите здесь, – приказала Нони.

Она вернулась в дом и собрала для него трав. Я стояла у дверей и молча, с тревогой наблюдала за ней. Она дала ему траву, отвар которой помогал от лихорадки, а также желтый, пахнущий серой порошок для лечения гнойных нарывов. Все это она положила в маленькие полотняные мешочки, вернулась к мужчине и объяснила, как использовать эти травы.

Он выслушал ее с жадным нетерпением, а потом сказал:

– Но, мадам, нет ли у вас еще каких-нибудь волшебных, магических средств? Мне надо спасти свою семью!

Услышав это, Нони отпрянула, словно ее оскорбили, и положила руку на сердце, на то место, где был спрятан амулет:

– Сеньор, я добрая христианка. Единственная магия, которой я владею, это знание лекарственных трав, которые по своей великой милости открыл для нас Господь!

Человек снова заплакал:

– Я тоже добрый христианин, но Господь по своей великой милости допустил, чтобы вся моя семья была поражена чумой. Умоляю вас, мадам! Моя жена, мои дети умирают! Сжальтесь же над нами!

И снова спрятал лицо в своих больших ладонях.

Бабушка вздохнула. Чувствуя себя неловко, оттого что такой богатый человек обращается к ней «мадам», она вернулась в дом. Стоя к мужчине спиной, она положила несколько трав в мешочек, связала его шнурком, положила на него руки и неслышно прошептала слова молитвы. Мешочек засветился слабым светом, однако совсем непохожим на сияние тех амулетов, что она сделала для нашей семьи. Потом она вернулась к тому человеку и отдала этот мешочек ему.

– Носите это на шее не снимая, – велела она ему. – Прикасайтесь к нему почаще, а прикасаясь, думайте о жене и детях как о здоровых.

– Да благословят вас Господь и Пресвятая Матерь Божья! – воскликнул мужчина и взамен вручил ей золотую монету. И Нони, и я смотрели на нее, как завороженные. Нам никогда прежде не платили золотом.

– Я не могу это взять. – Нони протянула ему монету. – За амулет вы мне не должны ничего, только за лекарственные травы. А это в три раза больше, чем плата лекаря!..

Но мужчина уже вскочил на своего прекрасного коня и галопом поскакал прочь.

В этот самый момент на пороге появилась матушка с коромыслом через плечо. Она недоуменно нахмурилась, взглянув вслед удаляющемуся всаднику, а потом перевела взгляд на Нони, которая любовалась золотой монетой, держа ее указательным и большим пальцами.

– Чума все больше свирепствует в городе, теперь уже и лекари умирают, – объяснила бабушка матушке, которая уже входила в дом.

Нони последовала за ней, и я подошла поближе и наклонилась, чтобы лучше рассмотреть монету. Позднее мы узнали, что это был настоящий золотой ливр – красивая, блестящая вещь. Нони сунула монету в рот, сильно сжала зубами и удовлетворенно улыбнулась. Мы стали богатыми.

Но наша радость, купленная чужим горем, была тут же омрачена. За нашими спинами послышался глухой звук удара, скрип дерева, плеск воды. Оглянувшись, мы увидели, что мама сидит на покрытом соломой земляном полу, ее платье мокро, а ведро перевернуто и лежит между ее колен.

Она поднесла руку к лицу и, рассеянно взглянув на нас, произнесла:

– Я пролила воду.

– Ты не ушиблась, Катрин? – спросила Нони, когда мы с ней подхватили маму под руки и помогли ей встать.

Сквозь мокрый рукав я почувствовала, какая горячая у матери рука.

– Я пролила воду, – повторила она, с каким-то отчаянием переводя взгляд с моего лица на лицо Нони, словно хотела сказать нам что-то очень важное, но не могла найти слов.

– Ничего, ничего, – успокаивала я ее, когда мы помогли ей лечь в постель. – Я возьму ведро и принесу еще.

– Сегодня холодно? – спросила матушка, и мы заметили, что ее колотит дрожь.

Стянув с нее мокрое платье, мы увидели, что слабый огонек, который шел от амулета, лежавшего между ее грудями, внезапно вспыхнул ярким пламенем, а затем погас.