– Заткнись, – оборвала его Федька.

Полукарпик так искренне удивился, что пришлось для большего вразумления повторить.

Помешкав, Полукарпик обиделся. Не изменяя своей осмотрительности, он начал обратное движение и по мере того, как удался все дальше, обижался все основательнее. Федька, похоже, потеряла друга.

Больше никто не делал попытки с ней сблизиться. Таньку увел отец. Толпились челобитчики. Евтюшка сторожил у выхода, не решаясь присаживаться. Стрельцы, пристроившись на краешке скамьи, перекатывали кости.

Пристав вернулся с людьми. Их было четверо и они приветствовали Евтюшку как знакомого. Из нескольких замечаний Федька догадалась, что это площадные подьячие во главе со старостой, о этом же свидетельствовали и замаранные чернилами пальцы. Двоих Федька помнила в лицо.

Площадных призвали как независимых знатоков, от них ожидали заключения: одной рукой исполнены челобитная и переписанный из нее отрывок или нет. Сенька Куприянов вел сыскное дело – еще площадные подьячие разглядывали перед воеводским столом предложенные им образцы, а Сенька поодаль на лавке уже скрипел пером.

Если всерьез отбиваться, Федька должна была бы заявить возражение: площадные подьячие все истцовы приятели и сослуживцы, доверять им нельзя. Вот кабы только знать, в чем именно нельзя доверять. Возня с переписанным из старой челобитной отрывком выглядела зловещей бессмыслицей.

– Одна рука, – высказался первый из площадных, хилый молодой парень в прыщах, и стал выбираться из гурьбы. Сенька Куприянов поманил его, чтобы уточнить имя.

– Богданкина рука, его, – подтвердил второй, простоватый и добродушный с виду – нос картошка и борода, немолодой дядька. – Оба письма Богдана рука Гулякова.

Богдан был тот подьячий, который исполнил челобитную, выданную Федьке для образца.

Не выразил своего мнения пока только староста – седеющий человек с брюшком; на расплывшемся лице его маленький пухлый рот жестко сложен, увеличенные очками глаза глядели цепко и умно. Староста провел рукой по залысине, разглаживая редкие пряди, потом, не отрывая взгляда от рукописи, снял очки и свернул их на складной переносице так, что круглые стекла сошлись выпуклыми сторонами наружу. Этот необычный прибор он поднес к бумаге, а сам отстранился.

Даже Федька не сразу сообразила, что это такое он выдумал. Судьи привстали, народ, что был в комнате, подался к столу, и Федька, следуя общему движению, подошла.

Буквы под стеклами чудесным образом разрослись: искривляясь своими охвостьями, под сердцевиной стекла они стали необыкновенно четкими. Народ напирал, заглядывал старосте через плечо.

– Ну-ка, дай! – не выдержал воевода и властной рукой отобрал игрушку. Недоверчиво повертев, он направил ее на тот же лист. И хоть показывал он при этом непроницаемым видом, что чрезмерно восхищаться не склонен, хитроумие старосты, которого князь Василий по простоте душевной посчитал изобретателем стеклянной штуковины, произвело на него впечатление. Тишком перевел стекло на скатерть, рассматривая переплетение нитей, потом под прибором ненароком оказался перстень на левой руке, воевода, как можно было понять, несколько удивился грубой работой золотых дел мастера. Прибор же двинулся дальше по рукаву и дрогнул над непоседливой мухой… Сделав над собой усилие, князь Василий преодолел соблазн гоняться за мухой по столу, вернул стекляшки старосте и заключил свои исследования, сухо заметив:

– Ну-ну.

Как бы там ни было, веское слово воеводы не заключало в себе порицания.

А староста вежливо осклабился, после чего вернулся к бумагам.

– Похоже, одна рука, – сказал он негромко, размышляя. – Очень похоже… очень.

– Это я писал, – предупредила Федька.

Староста вскинул глаза:

– Оба раза?

– Нет, только выписку.

– Поразительно, – пробормотал он, уставившись на Федьку с таким же сдержанным, затаенным изумлением, с каким воевода разглядывал под стеклом муху.

– Что мне писать в дело? – недовольно спросил Сенька Куприянов.

– Пиши, – запнувшись, объявил затем староста твердо: – Пиши: староста торговой площади подьячих Макар Мошков, посмотрев подлинную челобитную и список с нее, и письмо и с письмом складывая, сказал, что подлинная челобитная со списком не одна рука. И к той своей сказке староста площадных подьячих Макар Мошков руку приложил.

– Ты же говорил похоже, – возразил воевода.

– Похоже, да не то.

– Ничего это не меняет, – торопливо вставил Евтюшка, о котором Федька едва не забыла. – Все считают, рука одна.

Макар Мошков, староста, в лице не изменился и на Евтюшку не глянул.

– Что скрывать, я писал, что тут скрывать, я не скрываю, – довольно-таки беспомощно повторяла Федька.

Воевода задумался. Все отошли от стола, сумятица кончилась, никто не решился бы теперь вставить слово без крайней на то нужды.

– Можно так сказать, – спросил воевода у старосты, – что рука хоть и разная, но человек, который список писал, подписывался под чужую руку нарочно?

– Именно так, – без колебаний согласился Макар, – не всякий заметит разницу. Да никто, считай, и не заметит.