Кай засыпал, неудержимо и стремительно, его уносило, как лодку в открытое море.

Что-то шершавое, душистое сунули в рот, словно птенцу, он разжевал — вкусно — сглотнул.

Обсевшие парня малыши зачирикали оживленно. Скормили сонному еще ягод, полосу крошащегося сладковатого мяса, корешок, едкий и соленый.

Кай понял, что может есть, жевал жадно, не разбирая, что дают, чувствуя, как приходит сытость и прибавляется сил.

Звенели монеты, кто-то зашипел, кинулся — видно маленькие разодрались из-за добычи.

— Забирайте, — пробормотал Кай, не разлепляя глаз. — Если людям это не нужно…

Из-за ворота осторожно потянули шнурок с подвеской, он прижал ее рукой, сам не зная зачем, стиснул пальцы покрепче.

Так он и заснул — в самом сердце чудовых лугов, на груде сухой болотной травы, скрючившись и зажав в кулаке медную сольку.

К деревне под названием Белые Котлы, лежащей по ту сторону болот, он добрался только к полудню.

Ночные привидения, повстречавшиеся на гати, к утру растворились бесследно, оставив на память только травяную подстилку.

При свете дня он обнаружил, что из заботливо подшитых еще Ласточкой рукавов и ворота рубашки вытянули нитки, оставив края ткани махриться. Из куртки вытащили плетеный шнурок.

Исчезли все монеты, а в спутавшихся волосах Кай нащупал заплетенные косицы, обрывки перьев и еще черт знает что, он даже разбираться не стал.

Пока он спал на острове среди болот, даже его кобыла обзавелась косами в гриве и колтунами в хвосте. Из жестких черных волос торчали сухие пучки травы и чуть ли не ящерицыны лапки.

Ну и видок у меня, думал Кай, бросив повод. Я похож на бесноватого. Или на колдуна.

Об угощении, которое ему подсунули ночью, он старался даже не думать — подступало к горлу.

Что я такое ел… нелюдскую пищу…

Хотя сил прибавилось, и голод больше не донимал.

Когда показался плетеный забор Белых Котлов, Кай мечтал только о постоялом дворе. Вымыться. Глотнуть вина. Поесть супу, черт возьми.

И не подходить к огню. К людям тоже лучше не подходить.

Мары полуночные…

Против ожиданий деревенская улица пустовала. Даже дети не бегали по осенним лужам. Довольная жизнью пегая свинья разлеглась поперек проселка и не обратила на одинокого путника никакого внимания.

Кай услышал шум голосов, выкрики, гомон. Проехал дальше — чуть не все население Белых Котлов толпилось на площади у длинного приземистого дома, крытого серой дранкой. Женщины, некоторые с детьми на руках, мужики с мрачными лицами, седобородые старики…

Двери длинного дома были распахнуты, внимание толпы приковано к происходящему внутри.

В центре площади недвусмысленно возвышались столбы с перекладиной и парой веревочных петель.

Толпа расступилась перед странным незнакомцем, сомкнулась снова за лошадиным хвостом. Кай спешился, подошел к распахнутым дверям, пригляделся.

Внутри тоже толпился народ, почище и поважнее, женщин не было. У дальней стены сидел за дощатым столом добротно одетый рыцарь в котте с кавеновым гербом.

Сколько раз Кай расспрашивал Вира о Чистой Верети и своем несостоявшемся отчиме! «Три золотых сокола на синей перевязи», стукнуло в груди. Кровь бросилась в голову, прилила к щекам. Парень застыл в дверях, неподвижно, пожирая рыцаря глазами. Потом понял, что это не Кавен. Лорд Кавен, по словам Вира, был светловолосым, а сейчас, наверное, седым.

Рыцарь, черный, скуластый, похожий на грача, только что налил себе питья из стоящего рядом на столе кувшина, отхлебнул, утер губы.

За его спиной маялись двое солдат, обводили толпу скучающими взглядами.

— Обвиняется, — лениво сказал рыцарь, даже не заглядывая в лежащий перед ним пергамент. — Дуко, сын Карпа, по прозванию Заноза, родом из селища Белые Котлы, в нижеследующих преступлениях…

— Не ходил я на найлскую сторону, — безнадежно пробубнил здоровяк в рваной куртке, со связанными за спиной руками. — Ну вот не ходил и не ходил, ваша милость… чего забыл я там… и Кукша не ходил, потому как делать там нечего…

— И Симен, сын Карпа, по прозванию Кукша, — продолжил рыцарь, — обвиняются совместно в преступных с найлами связях, незаконной торговле…

Похоже, нарвался на лордский суд. Сам лорд не поехал, мелкие сошки, послал кого-то из капитанов.

«Это дела разбойничьи», вспомнил Кай.

Может они знают что про Шиммеля. Вот только… после того, как из-под ног вышибут полено, ничего уже не скажешь, как бы далеко ни вывешивался язык.

— … в проведении ритуалов языческих, господу нашему противных, — список обвинений оказался изрядным. — В пролитии крови звериной и человеческой, в угоду злокозненному демону Шимилю, в поклонении оному, а тако же разбою, с оным Шимилем совместно чинимому, что есть преступление претяжкое, кое шибеницей карается.