Кай молчал, только запрокинул лицо, в темных ямах глазниц слюдой заблестели белки. Заноза распалил сам себя, страх, усталость, горькая обида за неоцененную верность слепились в ком за грудиной и заворочались там больно и колюче.

— Пойдем к людям!

Он протянул руку, чтобы ухватить Кая за плечо, но темнота обманула, Кай стоял гораздо дальше, чем Занозе казалось. Или он отшагнул назад, а Заноза не заметил.

— Пойдем, Вентиска, чтоб тебя мары задрали!

Короткий смешок.

— Ржет еще! Поржешь с пером под ребрами! Пойдем, говорю!

— Не ори, Заноза. — Опять тихий смех, от которого волосы зашевелились. — Хватит орать. Смотри. — Кай поднял руку, ладонью к небу. — Снег пошел.

Он тенью скользнул мимо, вниз по склону, влажный треск сучьев и хлюпанье раскисшего мха словно не из-под его ног доносились. Воздух разом посветлел от падающего снега, очистился от болотных испарений. Заноза глубоко вздохнул — и тут из чащобы, от едва видного рыжего пятнышка между деревьями, донесся многоголосый ликующий вопль.

Заноза поспешил к костру, заслоняясь руками от веток, а Кая уже и след простыл. С каждым мгновением снег падал все сильнее, наполняя лес бледным свечением, и таял, не долетая до земли. Воздух сделался густ и полон небесного шороха, а сердце колотилось в предчувствии пугающего чуда.

У костра вовсю суетились. Не жалея, грузили в огонь весь приготовленный на долгую ночь хворост, все ценные еловые дрова, рубили орешник на шесты, Клык приволок заветный жбанчик. Заноза вытащил из захоронки последние два меха с яблочным. Щавлик, еще не принявший сверх обычного ни капли, вдруг расхохотался и прошелся колесом вокруг костра, дрыгая ногами в размотанных опорках.

Огонь заревел, поднялся высоко, раздвинув полог валящегося снега, искры плясали и перемешивались с белыми хлопьями. По рукам поплыла первая чаша. Заноза сделал глоток и едва не подавился — на этот раз не арварановку добавили в вино, а вино в арварановку.

Из снега вышел Кай, ведя лошадь цвета пепла. У костра она заартачилась, видно испугалась высокого пламени и возбужденных людей, присела на задние ноги, прижала уши. Кай перехватил повод в левую руку, намотал на кулак, не позволяя кобыле подняться на дыбы. Правой рукой выдернул охотничий нож и чиркнул размашисто, от себя, над светлым кобыльим плечом.

Темная струя окатила его от шеи до пояса, залила лошади грудь и ноги, дымясь, как смола. Кобыла захрипела, рванулась на дыбы, Кай повис на поводе, пригибая кобылью голову к земле. Кровь толчками хлестала на него и на землю, попадала в огонь, шипела, выплевывая желтый дым. Разбойники вопили, кобыла билась, разметывая клочья дерна. Кая мотало, но держал он крепко. Струя опала, стало слышно, как свистит и клокочет в перерезанном горле. Ноги у кобылы подогнулись, она рухнула на колени, потом тяжело завалилась на бок. Кая, не успевшего высвободить руку, бросило на землю, и лошадиная голова ткнулась ему в бедро. Издыхающая кобыла дернула задней ногой и затихла.

Разбойники заорали с новой силой, Заноза заорал вместе с ними. Забулькал мех, медный запах свежей крови и вонь горелой смешались с острым, кисловатым духом яблочного. Хохотал, не останавливаясь, Щавлик.

Кай выпутал руку из липкой веревки, поднялся неловко. Лицо у него было забрызгано, одежда блестела, будто лаком залитая, и с нее капало на сапоги.

— Шест, — прохрипел он, выговаривая слова с трудом, будто онемели губы и гортань. — Топор. Дайте.

Отрубленная кобылья голова со слепым белым глазом, со свисающими лохмотьями шкуры и жил оказалась на шесте. Разбойники словно обезумели. Горящие волчьим глаза, припорошенные снегом бороды, оскаленные зубы.

Снег летел из тьмы, со всех сторон сразу, завивался белыми струями.

Кай снял недоуздок, вложил в ощеренный рот кобыльей головы железные удила, набросил оголовье. Замер неподвижно, ожидая чего-то. Утер взмокший лоб окровавленной рукой.

— Приходи, Шиммель… — одурманенные крепким питьем мужики забормотали вразнобой, проглатывая слова. — Шиммель, приходи. Шиммель!

Молчание. Оглушающий шум леса. Потрескивание костра.

Еле слышное лошадиное ржание вдалеке.

— Приходи Шиммель! — уже громче и увереннее. — Приходи, Шиммель!

Вой ветра и нестройные выкрики постепенно соединялись в слитный шум, от которого начинало звенеть в ушах и колотилось сердце.

Кай обернулся к сплотившейся у костра толпе, стоял молча, пугающий, далекий. Он смотрел куда-то за спины, в темноту, словно видел что-то, другим недоступное. Грубый плащ трепало ветром, мокрый снег слепил глаза. Оглянуться никто не решился.

— Шиммель! Шиммель! — взвыли разбойники.

Их подхватило и понесло знакомой волной, означавшей, что он явился.