Кинг не заставил себя долго ждать — это был маленький, плотный мужчина с бледным лицом, блестевшим от пота после долгих часов игры на скрипке, узкими рыжевато-карими глазками, указывавшими на пылкий темперамент, и небольшими, белыми, довольно красивыми руками; он улыбался несколько заискивающей благодарной улыбкой, по которой сразу видно было, что он очень обидчив.

Смущенно улыбаясь, остановился он возле пустого стула, который Стелла пододвинула ему, бросив своими выразительными глазами предостерегающий взгляд на остальных. Но взгляд оказался чересчур выразительным — Кинг заметил его, и улыбка на лице музыканта вдруг стала похожа на собачий оскал. Впрочем, только на миг — признательность взяла верх, и он сел. Надо сказать, что признательность эта была вызвана вовсе не тем, что его, оркестранта, пригласили к столу, ибо все оркестранты были членами клуба и в свободные вечера веселились вместе со всеми и вместе со всеми упрашивали своих коллег сыграть еще что-нибудь — ну один разок, — забывая, что сами, быть может, на следующий вечер вот так же будут с улыбкой покачивать головой в знак отказа. А потому всем и стало не по себе от смущенной благодарной улыбки Кинга — Марта особенно остро это чувствовала, наблюдая за тем, как он беседует со Стеллой. Впрочем, они все наблюдали: Донаван — с мрачным и враждебным видом, Эндрю — спокойно, время от времени поддерживая жену каким-нибудь замечанием, заставлявшим Адольфа поворачиваться к нему все с той же улыбкой, а Пэрри, небрежно развалившись в кресле, скептически посматривал то на Адольфа, то на Донавана. Казалось, он сейчас вспоминает о том, насколько ему всегда был неприятен Донаван.

Донаван что-то тихо сказал Рут и расхохотался; она кратко ответила, видимо не соглашаясь с ним. Тогда Донаван повернулся к Марте и спросил:

— Ну-с, Мэтти, а что ты думаешь о евреях, которые меняют свою фамилию?

Марта холодно ответила, что не видит причин, почему бы им этого не делать, а сама старалась подавить в себе мысль, что ее ответ вызван трусостью: она вспомнила, как отзывался Солли о евреях, отрекающихся от своей фамилии. Обернувшись к Пэрри, она спросила:

— Ты с ним знаком? Он симпатичный?

Пэрри безразличным тоном ответил, что Долли приятный малый и к тому же добрый: он часто остается играть после того, как все оркестранты уже давно собрали свои инструменты и ушли домой.

— И он хороший скрипач, — добавил Пэрри, словно не замечая того, что происходит вокруг.

А Донаван так и кипел от злости.

— Пошли? — громко спросил он Рут после непродолжительного молчания.

Рут, мигая усталыми, опухшими веками, медленно обвела глазами зал и кивнула. Они с Донаваном поднялись — Стелла метнула на них взгляд, исполненный упрека и возмущения. Но Донаван наклонился, поцеловал ее в щеку и сказал:

— Мы заглянем к вам завтра, дорогая Стелла.

И, не попрощавшись с Адольфом, направился к выходу.

Рут попрощалась со всеми за руку, а Адольфу только улыбнулась — он покраснел и хотел было приподняться, но Рут сделала вид, что не замечает этого, и, продолжая улыбаться своей застывшей светской улыбкой, последовала за Донаваном.

Марта и Пэрри остались одни на своем конце длинного стола.

— Редкостный экземпляр, наш Донни, — заметил наконец Пэрри, обдумав как следует свои слова, чтобы не нарушить той вынужденной дружбы, в сети которой они попали, как мухи в клей, три недели назад, казавшиеся им сейчас тремя месяцами.

— Нельзя забывать о его… о том, что ему дома нелегко, — поспешила сказать Марта, хотя до сих пор ей и в голову не приходило, что у Донавана дома не все благополучно.

Задумчиво глядя на Марту своими умными голубыми глазами, Пэрри ласково заметил:

— У тебя доброе сердце, крошка. Ты храбро защищаешь своих друзей.

Марта невольно нахмурилась и отвела глаза: чаши весов колебались. Впервые за все это время она подумала: «Что я тут делаю?» В эту минуту Пэрри тихо предложил:

— Поедем домой, крошка? — Она помедлила, глядя на тот конец стола, где Мэтьюзы и приглашенный ими оркестрант чему-то смеялись — правда, неестественно громко. — Пойдем. Они себя отлично будут чувствовать и без нас, — продолжал Пэрри и поднялся, а когда он поднимался, его рост, казалось, стеснял его, точно он должен был все время помнить, что ноги у него чересчур большие и могут навлечь на него беду.

Марта тоже поднялась и сказала:

— Я, пожалуй, поеду домой спать.

Стелла и Эндрю дружно запротестовали: еще слишком рано, надо как следует провести День подарков, а потом позавтракать у них на квартире. Марта с улыбкой покачала головой — в эту минуту Пэрри крепко сжал ей руку своей лапищей.

— Я загляну завтра, — сказала она, повторяя слова Донавана, но, подумав, что ее уход может быть истолкован так же, как и его уход, прошла вдоль стола и, подойдя к человеку, которого звали Долли, пожала ему руку, сказав, что надеется с ним еще встретиться.

Она заметила, что Стелла одобрительно кивнула ей, а Эндрю улыбнулся. Сам же Долли расцвел такой благодарной улыбкой, что Марта даже смутилась.

Она вышла с Пэрри, трепеща и волнуясь под его пристальным взглядом. На ней было платье из цветастого крепа, которое она купила не подумав — оно было и не в ее вкусе и не во вкусе Донавана, ибо, увидев его, он сказал лишь: «О господи, Мэтти!» А выплачивать за него придется по десять шиллингов в месяц в течение всего будущего года — сейчас она жалела, что приобрела его. Но рука Пэрри, обвивавшая ее талию, казалось, говорила, что Марте все простительно — даже дурной вкус. Они молча доехали до ее дома; у калитки он, ни слова не говоря, вышел из машины и последовал за нею. Марта стала искать ключ, от души надеясь, что никто из знакомых не проедет сейчас по их улице. Но две клубные машины все же промчались мимо; до Марты донеслось: «Привет!» — и она сердито буркнула: «Вот черт!», поспешно сунула ключ в скважину и вошла в свою комнату. Тут она снова помедлила, но все решил за нее Пэрри: поднял ее на руки и отнес на постель.