— Ого, наша Мэтти, видно, совсем не высыпается.

Это было сказано для увеселения компании и встречено смехом. Мейзи начали поддразнивать, молодежь уверяла, что она сама пользуется слишком большим успехом. Девушка сонно улыбнулась и шепнула Марте:

— Они так орут, эти англичане, что просто тошно становится, и такие воображалы — можно подумать, будто они делают нам одолжение своим присутствием.

И она тут же пошла танцевать с одним из них, покорно отдавая свое тело его объятиям и молча, выжидающе заглядывая ему в глаза. А сама через его плечо подмигнула Марте с иронической и покорной усмешкой. Но танец закружил и унес ее: это была опять всем довольная и восхищенная девушка.

В эту минуту к Марте обратился кто-то с обычным для здешних мест приветствием:

— Послушайте, хорошая, почему я до сих пор вас не видел?

Она встала и пошла танцевать, улыбаясь ему в ответ глазами. Своего партнера она несколько раз видела в клубе. Звали его Дуглас Ноуэлл, и это неизбежно привело к тому, что по созвучию его стали звать Ноу-олл. [7] Это был веселый, улыбающийся молодой человек, невысокий, скорее полный, чем худой, с округлым мясистым лицом и светлыми голубыми глазами; нос Дугласа был бы вполне правильной формы, если бы не был сплющен во время какого-то спортивного состязания; светлые волосы Дугласа были старательно прилизаны и казались липкими и тусклыми. Он не танцевал, а скорее прыгал с Мартой по комнате, время от времени испуская победный клич, а Марта машинально успокаивала его, убеждая вести себя как подобает цивилизованным людям.

— Как вас зовут? — кокетливо спросила она.

— Вот так вопрос! А я знаю, как вас зовут, — сказал он в ответ.

— В таком случае вы в более выгодном положении, — заметила она.

Ей хотелось, чтобы он назвал себя, она была несколько обижена, что он до сих пор не пытался ей представиться.

— Адам, — проговорил он с затаенной усмешкой в голубых глазах.

Марта удивленно взглянула на него: этот ответ был литературнее, чем можно было ожидать от «волка», а она знала, что он принадлежит к заправилам — ей говорили, что это он помог Бинки создать клуб.

— Как жаль, что вы знаете мое имя и я не могу быть Евой, — сказала она, инстинктивно отбросив сентиментальный материнский тон.

— О, вы вполне можете сойти за Еву, вы такая… — воскликнул он и крепче прижал ее к себе, продолжая прыгать с ней по комнате в нелепом танце.

Когда оркестр кончил играть, оказалось, что уже поздно. Марта удивилась — сегодня она не скучала. Дуглас заметил, что зашел сюда случайно, он последнее время почти нигде не бывает.

— Видите, какой я счастливый: познакомился с такой хорошей-прехорошей… — заметил он, блеснув глазами.

— Какой, какой? — не веря своим ушам, спросила она.

— Очень хорошей, — повторил он, употребляя прилагательное без существительного — фокус, к которому он любил прибегать, так же как любил раздельно произносить слова, точно взвешивая каждое, благодаря чему его медлительная речь казалась даже педантичной.

Марта спросила, почему он перестал бывать среди молодежи и его теперь почти не видно в клубе. Он ответил, что готовится к экзаменам, а к тому же дал зарок не притрагиваться к спиртному.

Марта чуть не сказала по привычке: «Вот пай-мальчик, вот здорово», но вместо этого вдруг спросила:

— А зачем вы так много пьете?

С самым серьезным видом он принялся объяснять ей, что играть в регби уже не может — возраст не позволяет, а полнеть не хочется, к тому же доктор сказал, что у него — язва. Дело в том, что язва желудка была у большинства членов Спортивного клуба, и они любили поговорить о ней как о чем-то, с чем они обращаются крайне осторожно. «Нет, это не для меня, — уверяли они, — я не могу этого есть». Или: «Моя язва не позволяет мне этого», — точно язва — это ребенок, а страдающий ею — заботливая мать. Они обращались с той частью тела, которая была поражена язвой, так, словно хотели ее защитить и оберечь от всего. Они как будто даже гордились ею.

— Видимо, язва стала у «волков» своего рода профессиональной болезнью, — шутливо заметила Марта.

— Что такое? — быстро спросил Дуглас; казалось, он вот-вот рассердится, но вместо этого он рассмеялся и повторил, глядя на Марту улыбающимися глазами: — Нет, вы в самом деле хорошая-прехорошая.

Тут только Марта заметила, что он как бы заикается, но это не было ни заиканием, ни игрою нервов, а лишь манерой произносить слова. И все-таки он ей нравился, он волновал ее, и, возвращаясь домой, она с нетерпением ждала завтрашнего дня, когда они пойдут вместе пить чай. «Чаепитие» было уже само по себе занятием необычным. Среди «волков» не принято пить чай, в их жизни чаепитию не было отведено места. И по одному этому Дуглас казался Марте загадочным, исключительным, совсем не похожим на других членов Спортивного клуба.

Итак, они ели клубнику со сливками у Макграта, и Марта заявила, что сама заплатит за себя, так как Дуглас нечаянно проговорился, что ему пришлось продать машину — не на что ее содержать. А уж если человеку не на что содержать машину — значит, он нищий! Ведь вполне приличную, правда не новую, машину можно приобрести за двадцать пять фунтов — у любого младшего клерка есть машина. Марта пожалела Дугласа, хоть он и признался ей со смехом в своей беде, а про себя подумала, что, должно быть, какая-то романтическая причина заставила его продать машину — ведь он занимает видное место в департаменте, и человек с его служебным положением не может быть беден. Но Марта довольно смутно представляла себе все это — она плохо разбиралась в денежных вопросах, а потому испытывала к Дугласу сейчас лишь жалость и симпатию. И когда после чая он предложил ей проводить его до конторы, так как имел намерение еще поработать, она охотно согласилась.