Он снова стал в тупик.

— Но пришло среди ночи, пришло и обошло меня?

Мэй Бартрем бледно и как-то загадочно улыбнулась.

— О нет, не обошло.

— Но если я ничего не заметил и оно меня не коснулось?…

— Вы не заметили. — Она нерешительно помолчала, как бы сомневаясь, стоит ли ей говорить об этом. — Не заметили, и вот это самое удивительное. Это всего непонятнее. — Голос у нее был слабый, как у больного ребенка, и все же сейчас, стоя у последнего предела, она говорила с непреклонностью сивиллы. Она не сомневалась, что действительно знает, и в этом, казалось Марчеру, была та возвышенность, которая соответствовала закону, им управлявшему. Он как бы слышал голос этого закона, вещавшего устами Мэй Бартрем.

— Оно коснулось вас, — продолжала она, — и свое дело сделало. Завладело вами.

— И мне об этом ничего не ведомо?

— И вам об этом ничего не ведомо. — Он наклонился к ней, взявшись за подлокотник ее кресла, и она, улыбаясь своей нынешней туманной улыбкой, положила свою руку на его. — Довольно, что ведомо мне.

— Ох! — смятенно вздохнул он, как не раз в последнее время вздыхала она.

— Мои давнишние слова оправдались. Теперь вы уже никогда не узнаете и, по-моему, должны этому радоваться. Оно вас не миновало, — сказала Мэй Бартрем.

— Но что «оно»?

— То, что было вам предназначено. Ваш внутренний закон. Он свершился. И я очень рада, — храбро добавила она, — что успела увидеть, чем он не был.

Марчер не спускал с нее глаз; слова Мэй Бартрем, да и она сама были так непостижимы, что он бросил бы ей открытый вызов, когда бы не чувствовал: нельзя злоупотреблять ее слабостью, надо смиренно принимать все, что она еще может дать, смиренно и безропотно, как откровение свыше. И заговорил он только потому, что уже предвидел, какое одиночество его ждет.

— Если вы радуетесь тому, чем он не был, значит, могло быть хуже?

Она отвела от него глаза и глядела куда-то вдаль.

— Но ведь вы помните наши страхи, — сказала она через секунду.

— Значит, этого мы никогда не боялись? — недоуменно спросил он.

Она медленно перевела глаза на него.

— Мы представляли себе много всякого, но представлялось ли нам хоть раз, что когда-нибудь приведется вот так разговаривать об этом?

Он попытался было вспомнить, но их бессчетные фантазии словно растворились в густом холодном тумане, где даже мысль сбивалась с дороги.

— Но, вероятно, тогда мы еще не могли так говорить?

— Да, пожалуй. — Она изо всех сил старалась ему помочь — Во всяком случае, не с этой стороны. Это ведь другая сторона.

— Для меня все стороны одинаковы, — ответил бедный Марчер, но, когда она в знак несогласия тихонько качнула головой, спросил: — Может быть, мы уже перешли?

— Перешли? Нет, мы ничего не перешли. Мы — здесь, — подчеркнула она слабым своим голосом.

— Нам-то какой от этого прок? — с полным чистосердечием отозвался Марчер.

— Не такой уж маленький. Прок хотя бы в том, что уже нечего ждать. Все прошло. Осталось позади, — сказала Мэй Бартрем. — До сих пор… — Но тут ее голос прервался.

Боясь утомить ее, он встал, но нелегко было справиться с желанием узнать. В конечном счете она только и сказала ему, что он бродит в потемках, а это Марчер понимал и без нее.

— До сих пор? — тупо повторил он.

— Понимаете, до сих пор это могло прийти в любую минуту и, значит, всегда присутствовало.

— Ох, пусть что угодно приходит, мне теперь все равно! — сказал Марчер. — По мне, пусть бы оно всегда присутствовало, как вы выражаетесь, чем отсутствовало вместе с вами!..

— Ну, я!.. — Бледными своими руками она отмахнулась от его слов.

— Отсутствовало вместе со всем на свете! — Было мучительно сознавать, что он стоит перед ней в последний раз в их жизни, во всяком случае, в последний раз меж ними идет речь о его безусловном, о его бездонном падении. Невыносимая тяжесть этого сознания, видимо, и вырвала у него последний членораздельный протест: — Я верю вам, но говорю прямо — по-прежнему не понимаю. Для меня ничего не прошло. И не пройдет, пока не пройду я сам — дай бог, чтобы это случилось поскорее. Вот вы говорите, — продолжал он, — будто я уже все получил сполна, но объясните, как я мог не почувствовать того, что именно мне и было предназначено почувствовать?

Она ответила ему, быть может, немного уклончиво, но без всякого замешательства:

— Вы заранее поверили, что обязательно «почувствуете». Вам предстояло претерпеть свою судьбу. А ее можно претерпеть и не зная об этом.

— Но ведь… Разве претерпеть не значит выстрадать?

Она молча смотрела на него.

— Нет… Вы не понимаете.

— Я страдаю! — сказал Джон Марчер.

— Не надо, не надо!

— Но уж с этим я ничего не могу поделать.

— Не надо! — повторила Мэй Бартрем.