–  Вам плохо?
– встревожилась Люба.

–  Нет!
– ответил он, медленно раскрывая глаза.
– Устал.

–  Может быть, отвезти вас домой?

–  Не надо, Любаша, - сказал мастер.
– Сейчас пройдет. Я ведь за весь день выпил только стакан чаю с бубликом.

–  Как же вы так? Помните, доктор говорил: вам надо есть понемногу, но часто. А вы?

–  Работа, Любаша, работа!

–  Вы всегда отвечаете одно и то же. Ну куда это годится?!
– воскликнула она.
– Я привезла обед… А где Михаил?

–  У него оркестр репетирует с гастролером.
– Старик достал из судка пирожок с мясом и с аппетитом принялся за него.

–  Я сейчас, Любаша… Еще немного посижу… Мы вышли в мастерскую. Люба шепотом объяснила,

что работа над новой скрипкой к конкурсу совсем извела старика. Андрей Яковлевич стал себя плохо чувствовать, участились приступы стенокардии. Я хотел было уйти, но Люба сделала знак, чтобы я подождал, приложила руки к нижнему судочку и с досадой сказала:

–  Ну вот, суп остыл!

–  Что же вы хотите? На дворе такой морозище!

–  Пока на электрической плитке разогреешь… - начала было она.

Но старик услыхал ее слова, и до нас донесся его голос:

–  Я сам, сам! Поезжай домой, а то Вовка без тебя плохо ест!

–  Ох, уж мне эти деды и бабки!
– проговорила Люба, улыбаясь.
– Только что богу не молятся на внука!
– И шепнула мне: - Не уходите…

Она кивнула головой и легкой походкой вышла из мастерской, оставив после себя запах черемухи.

Золотницкий появился из подсобной комнаты с газетой в руках.

–  Вы спрашивали, что я скажу о нынешних статьях? Вот слушайте. «Секрет кремонских скрипок», - прочитал он заголовок статьи и продолжал: - «Ученый Дитыар пришел к выводу, что необычайные свойства скрипок, альтов и виолончелей, сделанных старыми итальянскими мастерами, полностью зависят от лака, которым они покрыты…»

Мастер вздохнул, опустил газету и заявил:

–  Лак никакого положительного влияния на скрипку не оказывает. Если хотите знать, всего чище, яснее и сильнее звучит белая скрипка!

Он раздвинул стеклянные створки шкафа и взял незагрунтованную, не покрытую краской и лаком скрипку, на которой уже были натянуты струны:

–  Вот-с! Я сушил ее года два, а перед отделкой пробую звук.

Он сыграл несколько гамм. В самом деле, звук был сочный, бархатистый, превосходного тембра.

–  Мой соловушко!
– Старик поцеловал скрипку.
– А для чего же ее покрывают лаком?
– спросил я.

–  Для того чтобы она выглядела красавицей, чтобы пот от рук скрипача, изменения температуры и влажности воздуха не повредили дерево. Ведь играют на скрипке и в помещении, и на улице, носят ее и в мороз, и в жару, и в дождь! Еще мой учитель Кузьма Порфирьевич Мефодьев обращал главное внимание не на лак, а на грунт.

–  Значит, вы считаете, что секрет изумительного звучания кремонских скрипок в особом грунте?

–  Сохрани бог! Секретов у итальянцев нет!
– Он поднял обе руки вверх, словно защищаясь от меня.
– И у нас нет!

«Ах ты жох!
– мысленно обругал я его.
– Секретов нет, а что ты прячешь под замком в несгораемом шкафу?» Но вслух вежливо спросил:

–  Вы же сами сказали, что вот грунт…

–  Грунт нужен для того, чтобы лак не проникал в дерево неравномерно. Не проникал!
– воскликнул он.
– Теперь мы знаем, что Страдивари грунтовал скрипку снаружи и изнутри смесью пчелиного воска и клея, которые растворял в вареной олифе.

Я добрался до того вопроса, к которому стремился:

–  Вы читали статью вашего сына о грунте?

Мастер широко раскрыл глаза, встал со стула, придерживая сползающие с носа очки.

–  Так-с!
– сказал он тихо, а мне почудилось, что он закричал.
– Другим статейку о грунте показал, а меня, отца, не удостоил. Секрет-с!
– И он желчно засмеялся.
– Ах, Антонио!
– почти шепотом произнес он.
– Ах, Страдивари! Мой Михайла еще почище твоего оболтуса Франческо…

Ох и лис! Да разве Михаил Золотницкий, мечтающий о современной идеальной скрипке, чем-нибудь похож на бездарного наследника итальянца?

–  Мы, кажется, говорили о статье вашего сына?

–  Да, да!
– зачастил мастер.
– Что ему отец? Наплевать на него с высокой горы!
– Он погрозил пальцем.
– Отец все видит, да не скоро скажет! Мелко плаваешь, Михаила Андреевич!

–  Что плохого вам сделал сын?
– спросил я, глядя ему в глаза.

–  Что-с?
– спросил мастер и увильнул от ответа.
– А то-с!

Подойдя к судкам, он развязал салфетку, приоткрыл верхнюю крышку и вдохнул в себя аппетитный запах.

–  Расстаралась Любаша!
– добродушно сказал мастер.
– Милости прошу к нашему шалашу, - предложил он и поставил на электрическую плитку судочек с супом.