Джон Сайленс недаром изучал суть алхимической доктрины, согласно которой все энергии едины по своей природе, а добры они или злы, зависало только от их направленности и мотивов. В намерениях доктора не было ни грана эгоизма, уже не раз ему приходилось на время утрачивать, а потом восстанавливать контроль над собственным сознанием. Поэтому он знал, как осторожно надо впитывать разрушительные эманации зла и, меняя их вектор, превращать в добрые флюиды. Сам он был чист душой и безгрешен, и никакая черная инспирация не могла ему повредить.

Доктор Сайленс стоял посреди бушующего моря зла, неосмотрительно вызванного из небытия Пендером. Вбирая в себя вихри этих чудовищных энергий, он пропускал их через очищающий фильтр своего альтруизма и сам становился сильнее. Доктор мало-помалу брал верх и, хотя его все еще сотрясала мелкая дрожь, чувствовал приближение победы.

Схватка оказалась тяжелой и, несмотря на сырую изморозь, по его лбу и щекам катились струи пота. Кошмарный призрак стал постепенно меркнуть. Душа доктора освобождалась от наваждения. Стены и потолок вернулись на свои привычные места, помещение обрело прежние пропорции, а смутные формы растаяли в туманной пелене. Стаи черных кошек тоже бесследно исчезли.

Сознание полностью вернулось к Джону Сайленсу, он уже не сомневался, что воля его не сломлена и будет ему служить и впредь. Те короткие, ритмичные звуки, которые сами собой стали срываться с его губ, эхом разносясь по кабинету, заставляли предметы гулко вибрировать в унисон. Доктор двигался в такт вибрациям, жестикулировал и отбивал ритм ногой, пока вся комната не зазвучала в едином резонансе, подавляя слабые судорожные всплески агонизирующей нечисти. Духовная алхимия Джона Сайленса трансформировала силы зла. Искушенный в оккультизме, он умело направлял энергию акустических волн в те духовные сферы, в которых еще таились остатки зла. Гармония, восстановленная в его душе, распространялась по комнате, проникая в сознание четвероногих помощников доктора. И вот уже старый пес, до этого неподвижно лежавший в углу, весело зарычал и в знак своего расположения к хозяину застучал хвостом по полу.

Эти немудреные свидетельства дружеских чувств растрогали доктора, лишь теперь он понял, сколько испытаний выпало за ночь на долю бедного Флейма.

Потом громкое урчание возвестило о том, что кот также стряхнул с себя наваждение — с самым невинным видом он шел навстречу хозяину. Глядя на то величественное достоинство, с которым он шествовал по ковру, становилось ясно, почему в Древнем Египте кошкам воздавали царские почести. Глаза Смоки больше не горели зловещим огнем, он деловито озирался по сторонам — похоже, за эту ночь ему открылось что-то важное, и теперь он явно хотел извиниться за опасную выходку, в которую дал себя втянуть.

Продолжая громко урчать, Смоки приблизился к хозяину и потерся о его ноги. Потом, вытянув передние лапы, прогнулся, умоляюще заглядывая в лицо доктору. Заслужив прощение, он обратил свой взор в угол, где лежат колли и добродушно постукивал хвостом.

Джон Сайленс догадался — наклонившись, он погладил черную меховую спину. От этого движения в шерсти, от холки до хвоста, затрещат голубые искорки. Теперь можно было идти к собаке…

Смоки опередил хозяина и ткнулся носом в морду приятеля. От волнения у доктора запершило в горле. Он зажег свечу и увидел, что Флейм не в силах приподняться от усталости. С его пасти свисали клочья пены. Сайленс окликнул пса, в ответ тот чуть заметно вильнул хвостом. Смоки продолжат тереться о щеку колли, облизал его слезящиеся глаза, наступил на лапу и зарылся в густую и жесткую золотистую шерсть. Время от времени Флейм откликался и в свою очередь облизывал шкурку проказливого друга, однако движения его при этом были судорожны и неточны.

Интуитивно доктор Сайленс чувствовал, что с собакой что-то произошло, и у него защемило сердце. Он ощупал своего любимца, боясь обнаружить ушибы или сломанные кости, но, к счастью, ничего не нашел. Накрошив сандвич и залив его молоком, доктор подвинул миску колли, но тот, неуклюже ткнувшись мордой, опрокинул посудину и с застрявшими меж когтей кусками хлеба жалобно заскулил. Так что беднягу пришлось кормить с руки под сочувственное мяуканье Смоки.

Тут только Джон Сайленс понял страшную правду. Отойдя в другой конец комнаты, он громко позвал:

— Флейм, старина, ко мне!

Обычно пес сразу подбегал к нему с заливистым лаем и пытался положить лапы на плечи хозяину. Встал он и сейчас, но уж очень неловко, взмахнув хвостом, двинулся было к Сайленсу и тут же наткнулся на стул, а потом ударился о стол… Смоки неотступно следовал за ним, играя роль провожатого, но никак не мог помочь другу.

Доктор Сайленс взял колли на руки и понес, как ребенка. Итак, за свое участие в эксперименте пес поплатился зрением…

Через неделю Джон Сайленс решил навестить писателя в его новом жилище. Доктора обрадовало, что его пациент находится на пути к выздоровлению и что работа у него спорится. Во взгляде Пендера больше не чувствовался страх, да и держался он спокойно и естественно.

— Итак, чувство юмора вернулось к вам? — с улыбкой поинтересовался доктор, когда они уютно устроились в гостиной с видом на парк.

— Стоило мне уехать из этого проклятого дома, и все как рукой сняло. Мне кажется, это был сон. С тех пор у меня нет никаких осложнений, — пояснил Пендер. — Просто не знаю, как вас благодарить.