— И в этой жизни мы опять все втроем были вместе?

— Да. Такие силы стихают не скоро, и справедливость не восстанавливается до тех пор, пока каждый не пожнет то, что посеял.

У Джонса было странное ощущение, будто он соскальзывает в какое-то иное измерение. Торп перестал казаться реальным, скоро он уже не сможет задавать ему вопросы. Клерк вдруг почувствовал себя совершенно разбитым, силы его были на исходе.

— Скажите скорее, — воскликнул он, — в чем смысл явленного мне видения?! Что я должен делать?

Ветер пронесся по полю и ворвался с завыванием в лес, наполнив его голосами и шелестом призрачных крыл.

— Чтобы послужить правосудию, — ответил Торп, и голос его донесся подобно прилетевшему издалека порыву ветра. — Это бывает доверено тем, кто много страдал, но не сдался. Зло нельзя исправить злом, но вы жили столь достойно, что… — голос был уже едва слышен где-то над головой, — …что вам дозволено либо карать, либо… — Джонс окончательно потерял из виду очертания фигуры Торпа, казалось, он исчез, растворился в лесной чаще. Голос его доносился сквозь кроны деревьев очень слабо и поднимался все выше: —…либо вы возвыситесь до великого всепрощения…

Голос окончательно затих, заглушённый плачем налетевшего из-за леса ветра…

Джонс дрожал, озираясь по сторонам. Наконец он заставил себя встряхнуться и протер глаза. В комнате царила тьма, огонь в камине погас; было холодно, тело затекло. Все еще дрожа, он поднялся из кресла и зажег газ. На улице завывал ветер; взглянув на часы, клерк увидел, что уже очень поздно и пора ложиться спать.

Джонс даже не переоделся: должно быть, заснул, сидя в кресле, сразу, как пришел домой. Он явно не обедал, так как чувствовал сильный голод.

На следующий день, а также в течение еще нескольких недель дела в конторе шли по-прежнему. Джонс хорошо выполнял свою работу и внешне вел себя абсолютно корректно. Его больше не тревожили никакие видения, а отношения с менеджером стали даже как будто более ровными и простыми.

Правда, этот человек несколько изменился в его восприятии: то он представлялся Джонсу толстым и краснолицым, каким и был в обыденной жизни, то высоким, худым, темным и как бы окруженным черным с красноватым отсветом ореолом. Иногда эти обличья накладывались одно на другое, сливаясь в единый, внушающий ужас лик. Впрочем, эти странные метаморфозы никак не отражались на работе клерка — шла она споро, возможно, даже с меньшими трениями, чем прежде.

Однако в его квартире под самой крышей в Блумсбери все было иначе, ибо отныне в ней поселился Тори. Каждый вечер по возвращении с работы Джонса приветствовал хорошо знакомый шепот: «Когда я дам знак, будьте готовы». По ночам его то и дело будило тревожное сознание того, что сумрачный приживал только что отошел от его кровати и теперь стоит, выжидая и наблюдая, в темном углу. Нередко Торп спускался за ним вниз, Джонс чувствовал его присутствие, хотя тусклые газовые рожки на лестничных площадках не позволяли должным образом разглядеть навязчивого соглядатая; иногда Торп вообще не входил в комнату, а маячил где-то за окном, подглядывая сквозь грязные стекла или доверяя свисту ветра донести до клерка свой шепот.

Исчезать Торп явно не собирался, и Джонс знал, что не избавится от своего преследователя до тех пор, пока не свершится правосудие и он не исполнит того, чего тот от него ждет.

В душе Джонса шла жестокая борьба, наконец он пришел к абсолютно честному для себя решению: «высшее всепрощение» за пределами его возможностей, поэтому ему придется принять альтернативу — использовать полученное им тайное знание и свершить справедливую кару. Стоило ему прийти к этому решению, как он заметил, что Торп уже не покидал его в дневные часы, как прежде, а сопровождал в контору, таясь где-то рядом в течение всего рабочего дня. Джонс слышал шелестящий шепот и на улице, и в поезде, и даже в кабинете менеджера, где ему приходилось работать, — он то предостерегал, то уговаривал, но никогда не предлагал отказаться от основной цели. Иногда же он становился настолько явственным, что клерк был уверен: не только он, но и другие слышат его.

Это было как наваждение: денно и нощно клерк чувствовал на себе испытующий взгляд преследователя и знал, что, когда настанет час, ему понадобится все его мужество, иначе его никчемность станет очевидной не только для него самого, но и для Торпа.

Теперь, когда решение было принято, ничто не могло удержать Джонса от исполнения приговора. Он купил пистолет и каждую субботу после обеда уезжал на пустынное эссекское побережье и, нанеся на песке точный план кабинета менед жера, тренировался в стрельбе по цели. За тем же занятием клерк проводил и воскресенье, снимая на ночь номер в гостинице; деньги, которые раньше откладывал, он теперь тратил на дорожные расходы и на патроны. Тренировался он очень тщательно, так как допустить промах было невозможно, и по прошествии нескольких недель настолько понаторел в стрельбе из своего шестизарядного пистолета, что на расстоянии двадцати пяти футов — максимально длинной диагонали в кабинете менеджера — девять раз из десяти мог продырявить полупенсовую монетку, оставив ровными и неповрежденными ее края.

Медлить далее у него не было ни малейшего желания. План действий Джонс обдумал до мелочей. Его намерения были непоколебимы. Поистине он испытывал чувство гордости, полагая, что избран вершителем правосудия, на которого возложена высокая миссия исполнения столь заслуженной и столь ужасной кары. Возможно, на его решение повлияло и желание отомстить, но с этим ничего нельзя было поделать: временами он все еще чувствовал невыносимую боль, которую причиняли раскаленные цепи на запястьях и щиколотках, прожигавшие тело до самой кости, помнил жуткую боль в своей опаленной медленным огнем спине, вновь переживал те страшные моменты, когда смерть уже готова была положить конец мукам, но жизнь, не желая сдаваться, давала возможность для новых пыток и долгожданное забытье, казалось, не наступит никогда. Потом… потом раскаленное железо в глазницах…. Все это накатывало вновь и вновь, на лбу выступал холодный пот… Темное лицо палача в окошке… его зловещее выражение… Руки Джонса судорожно сжимались в кулаки, кровь закипала. Нет, он был не в силах изгнать из сознания сладостную мысль о мести…