— С тех пор я здесь не был, сегодня вот в первый раз… — сказал мой приятель тихо, почти шепотом, — и, поверь, у меня мороз по коже. Ей-богу, здесь жить нельзя. Вон у тебя какой болезненный вид, дружище.

— Я снял этот дом на год, — натянуто улыбнулся я. — Подписал арендный договор. Думал, это выгодная сделка.

Чаптера передернуло, он наглухо застегнул пальто. Потом тихо заговорил, озираясь по сторонам, будто подозревал, что, нас подслушивают. Я тоже готов был поклясться, что, кроме нас двоих, в комнате присутствует некто третий.

— Он сам это сделал, и никто не винил его; страдания его были невыносимы. Последние два года он выходил из дому только с тщательно прикрытым лицом, а садясь в экипаж, требовал, чтобы подняли верх. Даже сиделка, которая так долго ухаживала за ним, в конце концов вынуждена была уйти. Ступни на обеих ногах у него сгнили и отвалились, и он передвигался ползком, на четвереньках. А запах, запах был…

Тут мне пришлось остановить его. Я весь покрылся испариной, меня бросало то в жар, то в холод — кажется, я начал догадываться…

— Бедняга… — снова заговорил Чаптер. — Я старался на него не смотреть, а он всегда просил позволения снять платок и все спрашивал, не очень ли мне противно. Обычно я занимал место у открытого окна. Впрочем, он никогда ко мне не прикасался. Он снимал весь этот дом. И ни за что не хотел переехать.

— Он что, занимал… эти… эти самые комнаты?

— Нет, у него была маленькая комнатушка наверху, под самой крышей. Он предпочитал ее, потому что там всегда темно. А эти комнаты расположены слишком низко, он опасался, что здесь его могут увидеть с улицы. Говорят, зеваки провожали его до самых дверей, а потом стояли под окнами, стараясь хоть краешком глаза увидеть его лицо.

— Но ведь есть же больницы…

— Да он и слышать о них не хотел, а врачи не настаивали. Понимаешь, считается, что это не заразная болезнь, и никто не мешал ему жить здесь. Он все время читал книги по медицине и фармакологии. Голова и особенно лицо его вселяли ужас — у него был львиный лик.

Я поднял руку, чтобы остановить его.

— Он был всем в тягость и знал это, слишком хорошо знал. Однажды ночью сознание этого стало непереносимо, и он не захотел больше жить. У него под рукой всегда были разные медикаменты… Утром его нашли на полу, мертвого. Это случилось два года назад. Говорили, он мог бы прожить еще несколько лет.

— Ради бога! — воскликнул я, не в силах вынести этой пытки. — Скажи, что у него было? Только не тяни, говори скорее!

— Я думал, ты знаешь! — вскричал он в неподдельном изумлении. — Думал, ты все знаешь!

Чаптер нагнулся ко мне, наши глаза встретились. Едва слышно, точно страшась своих слов, мой приятель прошептал:

— Он… он был прокаженный!

— Да — произнесла она из темного угла. — Могу, если хотите рассказать один случай, который произошел со мной. Рассказ будет краток и без прикрас, то есть без лишних подробностей. Обычно у рассказчиков бывает иначе. — она усмехнулась. — Приплетут разные несущественные обстоятельства, а там пусть себе слушатели выпутываются сами. Нет, я изложу только то, что по делу, а вы понимайте как знаете. Но при одном условии: потом — никаких вопросов. Я ничего объяснить не могу, да и не имею охоты.

Наслушавшись многословных повествований от людей, которым просто хотелось пустить пыль в глаза, мы рады были услышать «только то, что по делу».

— В то время я, — начала рассказчица, поняв наше молчание как знак согласия, — интересовалась потусторонними манифестациями и вызвалась провести ночь одна в доме с привидениями в центре Лондона. Это был обшарпанный, дешевый дом, некогда сдававшийся внаем. Я уже осмотрела его предварительно при дневном свете, и ключи, полученные от соседа-смотрителя, лежали у меня в кармане. То, что было известно об этом доме, меня вполне удовлетворяло, мне показалось, что дело стоит того, чтобы попробовать. Не стану докучать вам подробностями убийства той женщины и ненужным перечислением «признаков». Достаточно, если скажу, что «признаки» были.

Поэтому меня очень раздосадовало, когда, прибыв на место в одиннадцать часов вечера, я встретила на крыльце мужчину, которого приняла за болтливого смотрителя. Что он тут делал, непонятно, ведь ему было четко сказано, что я намерена находиться в доме одна.

— Я провожу вас в ту самую комнату, — промямлил «смотритель», в чем я, разумеется, не могла ему отказать, поскольку он получил от меня щедрые чаевые и должен был поставить для меня стол и стул.

— Пошли, только скорее, — ответила я.

Мы вошли в дом (я — первая, он, шаркая подошвами, следом), пересекли темную прихожую и поднялись на второй этаж, где было совершено убийство; я уже смирилась с тем, что придется его вторично выслушать, прежде чем выставить вон с полукроной за настырность. Зажгла газ, придвинула доставленное «смотрителем» кресло — коричневую плюшевую рухлядь — и только теперь обернулась к своему спутнику, чтобы закончить с ним и остаться наконец одной. И тут я испытала первое потрясение. Это был вовсе не смотритель. Не старый дуралей с ключами, которого я расспрашивала днем и с которым обо всем договорилась. Сердце у меня испуганно ёкнуло.