Что ей осталось им сказать? – Последние четыре года она пыталась вернуть детям их отца. Что она теперь может им сказать?

– Мы слишком долго прожили порознь, Джин, – сказал он тогда. – Мы можем спокойно развестись.

– Я была тебе верна, Кени, – ответила она. – Я никогда не спала ни с кем, кроме тебя. Никогда. Ни разу в жизни.

– Я не ждал, что ты будешь хранить мне верность. Когда я отсюда ушел, я тебя об этом не просил, верно?

– Я принесла обеты, Кенни. Я сказала – «пока смерть нас не разлучит». Я сказала: буду во всем покорна тебе, буду с открытым сердцем перед тобой. И ты не можешь сказать, что я хоть что-то от тебя скрыла.

– Я этого и не говорил.

– Тогда объясни мне почему. И будь со мной честен, Кенни. Хватит этой чуши про то, что ты ищешь себя. Давай прямо к делу. Кого это ты трахаешь на стороне, что даже захотел делать это законно и благопристойно?

– Ну ладно тебе, девочка. Дело тут не в постели.

– Нет? Тогда почему у тебя покраснели уши? С кем ты теперь развлекаешься? Не с миссис ли Уайтлоу? Не с ней ли ты перепихиваешься два раза в неделю?

– Не говори глупостей, ладно?

– Мы с тобой обвенчались в церкви. И поклялись – «пока смерть нас не разлучит».

– Нам было по семнадцать лет. Люди меняются. С этим ничего не поделаешь.

– Я не меняюсь. Я была с тобой честна, Кенни. Поэтому жду от тебя такой же честности в ответ. Так с кем ты теперь спишь?

– Джин…

– Хотя я не совсем верно выражаюсь, да?

– Наша проблема вовсе не в сексе. С ним всегда все было нормально, и ты это знаешь.

– У нас трое детей. Дом. По крайней мере, был, пока не вмешалась миссис Уайтлоу.

– Мириам здесь ни при чем.

– Так она теперь Мириам? И как давно она Мириам? Она Мириам при свете или также и в темноте, когда тебе не приходится смотреть на квашню, которую ты месишь?

– Черт бы тебя побрал, Джин. Подключи мозги, а? Я не сплю с Мириам Уайтлоу. Она, черт побери, старуха.

– Тогда кто? Скажи мне. Кто?

– Ты меня не слушаешь. Дело не в сексе.

– О, ну конечно. А в чем же? Ушел в религию? Отыскал кого-то, с кем распеваешь гимны воскресным утром?

– Между нами всегда существовала некая пропасть, там, где ее не должно было быть.

– Какая пропасть? Какая?

– Ты не видишь, да? В этом-то и вся проблема. Джинни засмеялась, и собственный смех показался ей резким и нервным:

– Ты спятил, Кенни Флеминг. Да покажи мне хотя бы еще одну пару, которая имела бы хоть половину того, что было у нас, начиная с двенадцати лет.

Он покачал головой с усталостью и смирением:

– Мне больше не двенадцать лет. Мне нужно нечто большее. Мне нужна женщина, с которой я мог бы делиться всем. Ты и я… мы с тобой… в чем-то мы хорошая пара, а в чем-то – нет. И как раз в том, что имеет значение за пределами спальни.

Джинни почувствовала, что край раковины, к которой она прислонилась, впился в бок. Она выпрямилась.

– Полно мужчин, которые по горячим углям поползут, чтобы получить такую, как я.

– Знаю.

– И чем же я нехороша?

– Я не сказал, что ты нехороша,

– Ты сказал, что в чем-то мы хорошая пара, а в чем-то – нет. Как это? Объясни. Сейчас же.

– Дело в наших интересах. В том, что мы делаем. О чем заботимся. Говорим. Какие строим планы. Чего хотим от жизни.

– У нас всегда это было. Ты прекрасно это знаешь.

– Сначала – да. Но мы стали разными. Ты это видишь. Просто не хочешь признать.

– Кто говорит, что у нас все было плохо? Это она? Это миссис Уайтлоу забивает тебе голову всякой белибердой? Потому что она меня ненавидит, Кенни. Всегда ненавидела.

– Я уже сказал тебе, что дело не в Мириам.

– Она винит меня в том, что я увела тебя из школы. Она приезжала в Биллингсгейт, когда я была беременна Джимми.

– Это к делу не относится.

– Она сказала, что я разрушу твою жизнь, если мы с тобой поженимся.

– Это в прошлом. Забудь.

– Она сказала, что ты превратишься в пустое место, если я позволю тебе бросить школу.

– Она наш друг. Она просто переживала за нас.

– Наш друг, ты говоришь? Она хотела, чтобы я отдала своего ребенка. Чтобы убила его. Она желала мне смерти. И это в ней так и осталось, Кенни. Она всегда…

– Прекрати! – Он ударил по столу, и керамическая солонка в виде белого медведя полетела на пол, ударившись о ножку стола. Солонка треснула, и из нее на старый зеленый линолеум посыпалась соль, белая, словно отбеленный речной песок. – Ты ужасно заблуждаешься насчет Мириам, – сказал Кенни, подняв солонку, которая развалилась на две части у него в руках. – Она была добра ко мне. Была добра к нам. К тебе. К детям.