Шрифт:
Алекс?.. Неужели это ты, малыш? Скажи, что нет… Что я наделал, Алекс?..
Отец умер бесславно. Отец умер, и его фамилию вписали в черный журнал — с ошибкой. Отец умер, чтоб его потом оплакивали. Отец умер без моего согласия. Отец умер — тут даже не пошутишь толком. С тех пор как отец умер, все его сразу полюбили.— Господин Массар?.. Мы приземлились, господин Массар…
И Филипп, сам не понимая, что делает, пошел за всеми к автобусу, который отвез пассажиров в главное здание Бангкокского международного аэропорта.
Отец умер, не увидев того коридора из белого света, который вроде бы должен вести на тот свет. Отец умер, ни разу ничего не нарушив. Отец умер, как мечтал — во сне.Увлекаемый толпой в зону транзита, он почувствовал, как подгибаются ноги, и остановился, чтобы пропустить поток пассажиров дальше, к окошкам таможни.
Отец умер слишком молодым, не боясь, что я когда-нибудь его похороню. Отец умирал раз сто, плюс-минус два. Отец умер: кто любил его — ступайте за ним.Без сил он сел на скамейку, комкая в руках газету, потом медленно разжал пальцы, спрятал лицо в ладонях и разрыдался. Детский плач сотрясал его тело целиком.
Вдруг он встал, схватил портфель, наступил на выпавшие из рук газетные страницы и стал бегать взад и вперед по зоне беспошлинной торговли в поисках телефона. Ему показали странную, экзотического вида кабинку, увенчанную зеленой крышей в форме пагоды; этот аппарат должен был связать его с другим аппаратом, представление о котором совершенно четко возникло у него перед глазами: маленькая трубка радиотелефона густо-синего цвета, лежащая на скатерти возле кувшинчика с водой и летней фотографией, где Сандрин, тогда ждавшая Тимоти, подставляет вечернему бризу свое прекрасное лицо.
Там, дома, в Шолоне, было только 10 утра.
— Алло? Дорогая… Это я, дорогая…
— Алло? Кто говорит?
— Это я, дорогая! Филипп!
— Филипп! Ты где?
— Я люблю тебя! Знаешь, я так тебя люблю!
— ?
— Ты меня слышишь? Я тебя люблю! Я люблю вас троих! Так люблю…
— Не пугай меня. У тебя что-то случилось в полете?
— Главное в моей жизни — это вы, вы все, без вас моя жизнь не имеет смысла.
— …
— Я возвращаюсь первым же рейсом и никуда больше не уеду из дома без вас троих.
— А Персель?
— Да пропади он пропадом, и вся фирма вместе с ним. Ты меня еще любишь?
— А как ты думаешь?
Новая волна слез, на этот раз счастливых, смыла с его сердца всю тревогу.
Молодой бельгиец по имени Дэвид Моэнс прилетел из Макао и собирался вылететь в Лос-Анджелес, он смертельно скучал во время транзитной пересадки в Бангкоке. Он уже не понимал, с чего ему понадобилось внезапно отправиться к антиподам, вот так, с бухты-барахты. Наверняка надо было что-то доказать себе и всему свету, но что именно — он совершенно забыл. Уехать… уехать… Азия… Горизонт… далеко… Уехать… Стать другим… Там, вдали… Все путешественники — поэты… В конце концов, он тоже имеет право на свою долю экзотики. По крайней мере, надо было убедиться своими глазами. А для этого — один способ. Уехать далеко, одному и без гроша в кармане. Остальное возьмут на себя жизнь, случай, судьба.
Итог операции: меньше чем за неделю он без всякого удовольствия спустил то немногое, что оставалось, пережил несколько анекдотических и уже забытых встреч, не испытал ни единого потрясения и теперь с нетерпением ждал отлета из Азии в Америку, казавшуюся не такой темной. Свой последний шанс он теперь попробует в Калифорнии, где его вроде бы должна приютить одна пара, встреченная в Брюсселе в августе прошлого года, — после нескольких бутылок они клялись в вечной дружбе, в эйфории обменялись адресами, — обычная фигня. Внутренний голос предсказывал ему, что никто его в Лос-Анджелесе не ждет.
К тому же Дэвиду не удавалось вычленить в своем стремительном отъезде дозу любовного разочарования. Он покинул Брюссель не из-за какой-то женщины, а из-за женщин вообще. Последние три года, проведенные без всякого чувственного или сексуального общения, породили в нем некое предубеждение, заставлявшее видеть в женщинах представительниц враждебного лагеря. В каждой женщине он видел их всех, и во всех — каждую, обладающую теми же заморочками и движимую теми же намерениями, такими противоположными его собственным. Едва не впадая в худшие женоненавистнические штампы, пусть и окутанные целой кучей литературщины, он примерял на себя сентенции, где женское племя разбиралось по косточкам и сводилось к нескольким определениям. И когда он покупал этот авиабилет, то подсознательно хотел проверить, подчиняются ли женщины на другом конце света той же логике. Он сумел убедить себя в этом прежде, чем познакомился хотя бы с одной из них.
Справившись у единственной представительницы своей авиакомпании на таиландской земле, он узнал, что его самолет взлетит с опозданием на три-четыре часа. С досады он вернулся в зону транзита и лег на пол в углу, подложив под голову рюкзак. Было бы хоть что почитать… Роман, журнал, проспектик, написанный по-французски, что угодно, лишь бы занять мозги. Собирая рюкзак великого путешественника, он счел неуместной даже идею взять книгу. Никакой речи о чтении, только писать — дневник странствий, по одной-две страницы в день, чтобы просто закрепить на бумаге воспоминания о только что пережитом. Увы, по мере того как поиск экзотики трещал по всем швам, игра надоедала. Четыре дня пропущено, последний, вторник 17 июня, описан за один абзац: