— У Василия своя комната есть, а ты у меня гостишь, родственничек. В моей комнате. Может, оценить мои вещи пришел, товарищ оценщик? Так ваша комиссионка на них не позарится, да и я продавать не собираюсь.

— Я попозже к тебе зайду, Васёк, — сказал Востоков и, не прощаясь, вышел.

Наступило неловкое молчание. Поступь главы семьи и хозяйки дома была тяжелой.

— Что это у тебя в стене торчит? — спросила она зятя.

— Сверло застряло. Там металлическая прокладка, должно быть.

— Зачем сверлил, херувим? Спрашиваю.

От неловкости у Михеева даже лицо вспотело. Он действительно походил сейчас на потолстевшего ангела.

— Зачем же так с родней разговаривать, Марьяна Федоровна?

— Федоровна, — поправила она с ударением. — Что вы искали с Андреем, я догадываюсь. Так вот послушайте, — прибавила она с вызовом. — Эта «металлическая прокладка» останется в стене до моей кончины. А если вы изымете ее вопреки воле моей, я тут же извещу уголовный розыск. Государство сумеет о сем озаботиться.

Андрей и Василий, заранее сговорившись, встретились в кафе, где водки не подают. Для трезвого разговора «сухой закон» требуется.

— Разговор у нас длинный будет. И трудный. Его сивухой не облегчишь.

— Что ж, послушаем.

— А задумывался ли ты, Васек, как мы с тобой дальше жить станем? Ты до пенсии будешь тянуть физкультуру в школе, если мускулы к шестидесяти не ослабнут, а я оценивать мебель в комиссионке. Зарплату нам не прибавят, а выгнать могут, если проштрафимся. Деньги со сберкнижки мы распылим, новых сбережений не вложим, что ж останется? Играть в спортлото до получения сокровища после смерти твоей Кабанихи? Только она, по-моему, умирать не собирается. Может, с тещей твоей в открытую поговорить, без ругани, по-хорошему? Вдруг снизойдет?

— Не снизойдет. Катька вчера уже пробовала.

— И как?

— Никак. Дар протоиереев, мол. дар опасный, богом не освященный, государству противный. А что за дар, не говорит.

Помолчали. Подумали. Каждый по-своему, понимая, что надо искать клад умеючи, с воображением, с выдумкой.

— Вот что, Васёк… а не приходила тебе в голову мысль о том, что это препятствие можно и устранить?

— Приходила. Только риск большой. Страшновато

— А ты помозгуй. Конечно, зверь баба, вся улица знает. Только отец с его иезуитской хваткой и мог с ней совладать. И вот что может получиться: значит, поссорились. Вошла колом в горло слепая ярость. Не сдержался — и нокаут, как говорят у вас на ринге.

— Что, что?

— Конец по-латыни. Преставилась. С одного удара.

— Это с твоего-то удара?

— Почему с моего? Я боксу не обучен.

— Значит, мне — в тюрьму, а ты с кладом останешься?

— Клад в стене будет до твоего возвращения. Катерина проследит. А ты сразу с повинной. Ну, посидишь малую толику. Неосторожное убийство. Суд все учтет: и добровольное признание, и отличную характеристику с места работы. Плюс зачет срока следствия и хорошее поведение в колонии. Больше года не просидишь.

Еще помолчали. Один — нахмурясь, с опущенными глазами, другой — с настырным, обжигающим взглядом.

— С одного удара, Андрей, даже на ринге не выйдет.

— А ты зажми в кулаке что-нибудь металлическое. Хотя бы медную наковалешку с комода. Будто сгоряча схватил что под руку подвернулось. Ты с Катериной поговори предварительно. Усек?

…Михеевы спали на широкой двуспальной кровати, еле втиснутой в четырехметровой длины пенальчик, как называл Василий свою комнатку, выкроенную из большой трехоконной комнаты тещи. Но в эту ночь ему не спалось. Разговор с Бостоновым щемил сердце.

— Ты так ворочаешься, что всю простыню из-под меня вытянул, — проворчала жена.

— Задумался.

— О чем?

— Так, всякая муть в голову лезет.

— А тебе идет: строгий ты с лица в задумчивости. Не зря тебя мать херувимом зовет.

— Я ведь о ней все время и думаю. Вот она где у меня сидит. — Михеев показал на горло.

— Не канючь, — остановила его Катерина. — Я тоже с характером и тебя ей в зубы не дам.

Михеев растерянно посмотрел на жену. Говорить или не говорить? Все-таки старуха ей — мать родная. Связь кровная, а о том, чего Андрей добивается, даже вслух произнести не решишься.

— Ты о кладе поповском забыла, Катя?

Катерина вздохнула уступчиво — без надежды, даже без сожаления. Будто смирилась с необходимостью ждать.

— Клад у нее в стене замурован. Отдать его нам она не захочет. А силой возьмешь — государству выложит, как пригрозила. Вот ты в безбожниках ходишь, а я верующая. И как верующая скажу, блаженны нищие духом. Только блаженства у нас давно нет, обнищали мы духом, ни воли его, ни силы убеждения уже не осталось. А ведь отец, бывало, одним словом мать укрощал, а мы, нищие духом, только казнимся. Терпеть да ждать — вот наш удел, Василий.