Шрифт:
Иргенс выпивает свою рюмку и говорит:
— Можно мне взять остаток с собой?
Оле Генриксен кивает головой.
Вернувшись в магазин, он выдвигает из прилавка ящик, и Иргенс, поняв, в чём дело, запускает пригоршню в ящик и кладёт что-то в рот. Это кофе, жареный кофе, чтобы уничтожить спиртной запах.
II
В два часа большие толпы гуляющих движутся взад и вперёд по проспекту. Говорят и смеются на все голоса, здороваются, улыбаются, кивают, оборачиваются, перекликаются. Сигарный дым и дамские вуали развеваются в воздухе, пёстрый калейдоскоп светлых перчаток и носовых платков, приподнимаемых шляп и тростей движется вдоль панели, а по улице катят экипажи с расфранченными дамами и мужчинами.
На «Углу» заняли позицию несколько молодых людей. Это кружок знакомых: два художника, два писателя, один коммерсант, один — человек неопределённой профессии, — все близкие приятели. Одеты они весьма различно, одни уже сняли зимнее платье, другие в длинных, до пят, тёплых пальто, с поднятыми воротниками, как в самый сильный мороз. Группа эта знакома всем.
Несколько человек присоединяются к ней, другие уходят. Наконец остаются молодой толстый художник, по фамилии Мильде, и актёр с вздёрнутым носом и певучим, как флейта, голосом. Затем Иргенс и адвокат Гранде, из знаменитого рода Гранде. Но интереснее всех всё-таки Паульсберг, Ларс Паульсберг, автор полудюжины романов и научного труда о «Прощении грехов». Его во всеуслышание называли поэтом, не стесняясь даже присутствием Иргенса и поэта Ойена.
Актёр застёгивает своё пальто до самого верха, — он зябнет.
— Нет, весенний воздух чересчур резок для меня, — говорит он.
— А для меня как раз наоборот, — замечает адвокат. — Я готов громко кричать от радости, меня так и подмывает, кровь кипит, в ушах словно звучит призывная охотничья песня.
И маленький, сутуловатый человечек выпрямился при собственных словах и посмотрел на Паульсберга.
— Смотрите-ка, как разошёлся! — насмешливо произнёс актёр. — «Мужчина — всегда мужчина», сказал евнух!
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, Бога с тобой! А недурное зрелище ты представил бы собой на охоте, например, на рысь — в лаковых сапожках и в шёлковом цилиндре, а?
— Ха-ха-ха! Я констатирую, что актёр Норем становится остроумен. Это не мешает оценить.
Они развязно говорили обо всём, с лёгкостью бросали слова, делали быстрые выпады и в любую минуту имели на всё готовый ответ.
Прошла рота кадетов.
— До чего самоуверенны эти военные! — сказал Иргенс. — Посмотрите на них, они не проходят мимо, как прочие смертные, а как-то шествуют.
Сам Иргенс и художник засмеялись над этим, адвокат же быстро взглянул на Паульсберга, лицо которого ни на секунду не изменило выражения. Паульсберга сказал несколько слов о картинной выставке и замолчал.
Потом разговор перешёл на вчерашнее посещение Тиволи 3 , кто-то заговорил о политике; разумеется, можно отвергнуть все запросы. А кроме того, может быть, не на все запросы наберётся большинство... Они высказали своё суждение относительно лидеров разных партий в стортинге 4 , предложили поджечь дворец и завтра же провозгласить республику. Художник пригрозил восстанием рабочих.
3
Тиволи — здесь: увеселительное заведение в Христиании — концертный зал, сад с рестораном и аттракционами.
4
Стортинг — название парламента в Норвегии.
— Знаете, что президент сказал мне с глазу на глаз? Что он ни за что, ни за что не пойдёт на компромисс — будет уния расторгнута или останется 5 , всё равно. Будет расторгнута, или останется, буквально этими самыми словами. А когда знаешь президента...
Паульсберг не вмешивался в разговор, а так как товарищам было очень интересно услышать его мнение, адвокат отважился спросить:
— А ты, Паульсберг, что же ты ничего не скажешь?
Паульсберг редко высказывался, он жил довольно уединённо, занимался науками или работал над своими произведениями, и не приобрёл той лёгкости речи, которой отличались его товарищи. Он добродушно улыбнулся и ответил:
5
1814—1905 гг. — период шведско-норвежской унии. Норвегия обладала широкой внутренней самостоятельностью, но входила в обязательный для неё военный союз со Швецией и не имела собственных внешнеполитических органов.
— Ты ведь знаешь: «Пусть будет слово ваше да-да в нет-нет».
Все громко рассмеялись.
— А впрочем, — прибавил Паульсберг, — я вот стою и думаю, что пора мне отправляться домой, к жене.
И Паульсберга пошёл. Такая уже у него была привычка — скажет и сейчас же уходит.
Но, раз ушёл Паульсберг, всё равно и остальные тоже могли разойтись, не было смысла стоять здесь дольше. Актёр простился и исчез, видно было, как он прибавлял ходу, стараясь нагнать Паульсберга. Художник плотнее запахнул пальто, но не застегнул его, передёрнул раза два плечами и сказал:
— Уф, я совсем не выспался. Хорошо бы теперь иметь немножко денег на обед!
— Раздобудь себе какого-нибудь лавочника, — ответил Иргенс. — Я нынче утром наказал одного на бутылку коньяку.
Они пошли все вместе по проспекту.
— Я желал бы в точности знать, что хотел сказать Паульсберг своим ответом, — начал адвокат. — «Пусть слова ваши будут да-да в нет-нет». Ясно, что он подразумевал что-то.
— Да, это ясно, — подтвердил и художник Мильде. — Ты видел, он засмеялся при этом — надо полагать, что-нибудь показалось ему забавным.