— Свидетели, значит, этому были? — спросил Термосёсов.

— Да все они, кормилец, ваше высокоблагородие, свидетели, — отвечал плачучи Данилка. — Все говорят, мы, говорят, тебе, говорят, подлецу, голову оторвем, если ты сейчас объявку не подашь, что на протопопа не ищещь.

— Не смеют! Не бойся — не смеют!

— Как не смеют! — Как есть оторвут, — голосил Данилка.

— Мировой судья отдаст тебя на сохранение городничему.

Данилка еще горче всплакался, что куда же он потом денется с этого сохранения?

— При части можешь жить или в полиции, — проговорил Термосёсов Данилке и тотчас же, оборотясь к Борноволокову, полушепотом добавил:

— А то, может быть, можно довести дело и до команды?

— Да?

— Да, конечно, что можно: эти здесь будут свирепеть, — пойдут донесения и пришлют.

— Из-за одного человека? — усумнился Борноволоков.

— Из-за одного? Ну, а разве в Западном крае не за одного какого-нибудь ляшка присылали команды?

— Правда.

— Ничего, — пришлют.

— Да что, батюшка, что команда, — еще войче заголосил, метаясь по полу на коленях, Данилка. — Они меня в рекрута сдадут.

— Разве ты очередной?

— Нет, одинокий, да приговор сделают, — за беспутство сдадут.

— А ты сшалил что-нибудь?

— Да ведь как же — живой человек! — отвечал, тупя в землю глаза, Данилка.

— Поворовывал?

Данилка молчал.

— Поворовывал? — переспросил его с особенным сладострастием Термосёсов.

— Все было на веку, — отвечал Данилка.

— Ну так они воровства не простят, — они тебя после и так сдадут.

— Ой, да нет же, не сдадут. Нет, Христа ради… я женат… жену имею… для жены прошу: милость ваша! умилосердитесь!.. воротите мне мою просьбу! Они говорят: «Мы тебе, Данилка, все простим, только чтоб сейчас просьбу назад». Отцы родные, не погубите!

И Данилка снова отчаянно застучал лбом об пол.

— Что ж… вор… и к тому ж народ сам его прощает… Что же нам за дело? — заговорил, обращаясь к Борноволокову, Термосёсов.

— Да; возвратите, — отвечал судья.

Термосёсов вынул из картонки просьбу Данилки и бросил ее ему на пол.

Данилка схватил бумагу, еще раз ударил об пол лбом, поцаловал у Термосёсова сапог и опрометью выбежал из судейской камеры наружу.

— Вот также опять прекрасный материал и для обозрения и для статьи, — подумал Термосёсов и последнюю половину своей мысли даже сообщил Борноволокову.

Судья эту мысль одобрил.

— И разом еще, — продолжал мечтать вслух Термосёсов, — я говорю, для штуки можно разом в различных тонах пугнуть в «Неделю», в «Петербургские ведомости», в «Новое время», Скарятину — да по всей мелкоте. Даже, — добавил он подумав, — даже и Аксакову можно.

— Да.

— Да; да только он от незнакомых корреспонденции не печатает.

— Да?

— Не печатает. — А что, взаправду: пущу-ка я эту штуку!

— Только в «Новое время»-то кто же напишет?

— Кто?

Термосёсов посмотрел прилежно в глаза своему начальнику и проговорил в себе:

— Ах ты, борноволочина тупоголовая!.. А еще туда же — хитрить!

Затем он вздохнул, согласился, что в газету «Новое время», к сожалению, действительно написать некому, и отошел и стал у открытого окна.

Из этого окна ему открывался берег, на котором была в сборе довольно большая толпа народа.

Под окном, накрыв ладонью глаза, стоял вновь нанятый для судейской камеры рассыльный солдат.

Термосёсов обратился к нему и спросил:

— Чего это люди собрались?

— Должно, Данилку ждут, — отвечал, осклабляясь, рассыльный.

— А чего ж их не разгонят?

— А пошто разгонять-то?

— В Париже б разогнали.

— О?

— Верно.

— А у нас это просто.

В это время толпа вдруг заволновалась, встала на ноги, заулюлюкала и быстро тронулась в одну сторону.

Термосёсов увидел, что по откосу с этой стороны быстро сбегал к народу с бумагою в руке комиссар Данилка. Его сразу схватили несколько десятков рук; и в то же мгновение вверх по воздуху полетели мелкие клочья бумаги, а через минуту взлетело на воздух что-то большое, похожее на человека, описало дугу и шлепнулось в реку, взбросив целый фонтан брызг.

Через минуту это тело показалось наверху воды и поплыло к противуположному берегу.

Термосёсов догадался, что это должен был быть, наверное, Данилка, и не ошибся: это был точно Данилка.