— Что ж, это очень может быть, что ты и права, — говорит он. — Свет глуп до отчаянности. Если они про Базарова семь лет спорили и еще не доспорились, так Термосёсов — это фрукт покрепче, — станут раскусывать, пожалуй, и челюсти поломают; и моей-то вины опять в этом нет никакой. Я тебе сказал: Термосёсов сердце огонь, а голова отчаянная.

— Ваша откровенность погубит вас, — уронила с участием Данка, согревшаяся животным теплом у груди Термосёсова.

— Погубит? — ничего она не погубит. Некого бояться-то!

— Ну, а он?

Данка кивнула по направлению к покою, где спал судья Борноволоков.

— Судья-то? — спросил Термосёсов.

— Ну да?

— Эка, нашла кого выкрикнуть! — воскликнул, встряхнув Данку за плечи, Термосёсов. — Ничего вы здесь не понимаете! Судья! Ну судья и судья, ну и что ж такое? Читала, в Петербурге Благосветлов редактор возлуп'e пребок'y своих рабочих, ну и судил судья и присудил внушение. Ольхин судья называется… Молодчина! А поп демидовский барыне одной с места встать велел, — к аресту был за это присужден, и опять, стало быть, мировой судья молодчина.

— Еще бы, — попы! Это первая гадость, — отозвалася Данка.

— Ну вот видишь, так и сотворено! Эх ты! Видишь: сама поняла!

— Да ведь у нас свой точно такой поп есть, с которым никак не справимся.

— Горлодёр?

— Как вы сказали?

— Я говорю: горлодёр, орун?

— Туберозов он называется.

— То-то: орун что ли он?

— Не орун, а надоел и никак не справимся.

— Н-ничего: до сих пор не справлялись, а теперь справимся.

— Никто не может справиться.

— Ничего, мы справимся.

— Он опирается на толпу. Он авторитет для них.

— Н-ничего, это все ничего. Как ты говоришь его фамилия-то, Туберкулов?

— Туберозов.

— Ну, я это попомню. Не высокий ли он, седой?

— Да.

— Ну я его видел, как мы через мост переезжали. Должно быть, скотина?

— Страшная.

— Это я с первого взгляда увидел. Ну ничего: уберем. В цене сторгуемся и уберем: я Ирод, ты Иродиада. Хочешь?

— Что такое?

— Полюби и стань моею.

Данка покраснела и сказала:

— Вздор какой!

— Вздор?.. Э-эх вы, жены, российские жены! Нет, далеко еще вам до полек, — вас даже жидовки опередили. Я тебе голову человека ненавистного обещаю, а ты еще раздумываешь?.. Нет, с такими женщинами ничего нельзя делать! — воскликнул он и внезапно освободил из рук Данку.

Выпущенная Бизюкина вдруг осиротела и, следя глазами за Термосёсовым, с явной целью остановить его, проговорила:

— Я ничего не раздумываю.

Термосёсов тотчас же молча вернулся, обнял Данку и, прежде чем она успела опомниться, накрыл ее рот и подбородок своею большою и влажною губою.

Данка цаловалась, но вдруг вспомнила, что все это происходит перед открытым окном, и, рванувшись, шепнула:

— Прошу вас!.. Прошу вас, пустите!

— А что? — спросил Термосёсов.

— Здесь видно все в окна.

— А-а, окна! Ну, мы подадимся, — и он, не отнимая ни своей, ни ее руки с мест, которые избрал им, переставил Данку за косяк и спросил:

— Ты мужа не боишься?

— Я?.. О нет! — воскликнула, качнув отрицательно головою, Данка.

— Молодчина! — поощрил Термосёсов и опять в другой раз накрыл Данку губою и на этот раз на гораздо большее время.

— А вы, — спросила, освободясь на мгновение, Данка. — Вы не боитесь?

— Кого мне бояться?.. С чего ты это берешь?

— Но мне… так как-то… показалось, что вы за ним ухаживаете?

— Да; так что ж такое, что ухаживаю? Да ты знаешь ли, зачем ухаживают-то? — затем, чтобы уходить. Я вот теперь за тобой ухаживаю, — добавил он со смехом, — и что ж ты думаешь, я тебя не ухожу что ли? Будь спокойна: ухожу тебя, разбойницу! Ухожу! — и с этим Термосёсов приподнял обеими руками кверху Данкино лицо и присосался к ее устам как пиявка.

Поцелую этому не предвиделось конца, а в комнату всякую минуту могла взойти прислуга; могли вырваться из заперти и вбежать дети; наконец, мог не в пору вернуться сам муж, которого Данка хотя и не боялась, но которого все-таки не желала иметь свидетелем того, что с ней совершал здесь быстропобедный Термосёсов, и вдруг чуткое ухо ее услыхало, как кто-то быстро взбежал на крыльцо… Еще один миг, и человек этот будет в зале.

Данка толкнула от себя Термосёсова, но он не подавался; а выговорить она ничего не может, потому что губы ее запаяны покрывающей их толстой губой Термосёсова. Данка в отчаянии крепко щекотнула Термосёсова в бок своими тонкими пальцами. Гигант отскочил и, увидев входящего мальчика, понял в чем дело.