Исследуй все в тиши лабораторий:

Гниющий труп и нежный запах розы.

Людских сердец возвышенное горе.

И брызги волн, и вдохновенья слезы.

Тогда спадет с очей твоих завеса,

Поймешь ты жизнь таинственную мира

И в ропоте задумчивого леса,

И в трепете полночного эфира:

Как звук с созвучием — душой смиренной

Сольешься ты с гармонией вселенной.

Сильвио.

Скажи, достигну ли я тайны роковой?

Проникну ль хоть на миг к источнику явлений,

К той грозной глубине, к той пропасти немой,

Что скрыта облаком блистательных видений?

Наука даст ли ключ к загадке мировой.

Пойму ли я, что там, за призрачной вселенной,

За всеми формами, за дымкой жизни тленной?

Базилио.

Нет, лгать я не хочу, там, за пределом знаний,

Тебя наука к Тайне приведет:

Твой ум слабеющий коснется вечной грани —

И больше ни на шаг не двинется вперед.

И как бы ни дерзнул глубоко погружаться

К началам бытия в природу человек —

Он будет к роковой загадке приближаться —

И не решит ее во век.

Сильвио.

На что же мне твоя наука?

Чем безнадежнее, чем глубже сознаю

Пред тайной мировой беспомощность свою.

Тем жизнь бессмысленней, тем нестерпимей мука.

Базилио.

Ты к невозможному стремишься.

Сильвио.

Бороться с нищетой, изнемогать, трудиться,

Потом, когда бедняк в сырой земле сгниет,

Удобрив чернозем, из почвы хлеб родится.

Из хлеба — жизнь людей, но люди возвратиться

Должны к сырой земле, — и снова хлеб взрастет:

Из жизни — смерть, из смерти — жизни всходы, —

Таков круговорот бессмысленной природы.

Но если б знал его счастливый твой мужик.

Но если б он свое ничтожество увидел,

И не был бы так груб, невежествен и дик, —

Он проклял бы судьбу, он жизнь бы ненавидел.

Так вот твой идеал? Отречься от всего.

Уснуть животным сном, убить в себе рассудок,

Весь век в поту, в грязи работать для того,

Чтоб завтра чем-нибудь наполнить лишь желудок?

Пускай убьет меня безумная тоска,

За мирный сон души я не отдам сознанья!

Не надо мне тупого прозябанья.

Покорности скотов и счастья мужика!

Ведь жизни внутренней незримые богатства.

Сокровища ума, следы наук. искусств, —

Их истребить нельзя, и я во имя братства

Отречься не могу от прежних дум и чувств.

В деревне, за сохой, я, в нищенской одежде,

Останусь богачом изнеженным, как прежде.

С народом не сольюсь в неведомой глуши.

Я сброшу горностай, забуду трон, величье.

Но что все внешние, ничтожные отличья

Пред этим внутренним неравенством души!

Идти в народ шутом в наряде маскарадном…

Но сам мужик мое стремление к добру

Сурово заклеймит укором беспощадным.

Как недостойную игру,

Мечту для бедных. Быть товарищем и братом.

Бежать из городов, в полях найти приют,

Нужду, и черствый хлеб, и деревенский труд —

Ты можешь сделать все утонченным развратом.

Наружностью бедняк, ты клад душевных сил,

Ты роскошь внутренних неравенств сохранил.

А между тем в глазах глупцов ты вдохновенный

Апостол-труженик, могучий и смиренный.

И вот не жертвуя, не тратя ничего,

Твой праздный ум пленен роскошною забавой.

И беспредельного тщеславья своего

Ты жажду утолил легко добытой славой.

Так прихотливый сибарит

Суровой пищею искусно раздражает

Уснувший, дряхлый аппетит,

И на мужицкий хлеб все пряности меняет.

Проклятье всем! Вы лжете оба,

В груди от ваших слов сильней тоска и злоба.

Там, в мирной тишине жилища твоего,

Старик, ты выдумал слияние с народом,

А ты, король, свою науку для того,

Чтоб утешать себя хоть призрачным исходом,

Чтоб хоть миражем заслонить

У ног зияющие бездны…