— Поди ж вот, бачка, Бог попутал.

— Да что вы сделали-то, варвары? Говорите толком, что сделали?

— Что? Знамо, вырыли.

— Пономаря!

— Ну, пономаря же, известно. Как его, бачка, теперь назад вложить, потому мы уж на это согласны?

— А?!

Священник так и присел.

— Дождь ишь заливает совсем.

— Пропащие вы теперь люди, братцы.

— То и есть — пропащие. Вызволи, бачка, пожалей сирот малых.

— Да как я вас вызволю?

— Покрой наш грех. Мы его теперь и всей душой бы назад согласны, да где взять его?

— Где же мертвец-то?

— Он, бачка, у нас весь в сохранности был в болоте за Бугорным мостом, да ишь как'o полило, — сплыл, бают, — невесть куда сперло, и не найти.

Священник долго думал, мужики молчали.

— А как вы в этом случае о себе понимаете: долго ли вы можете насчет этой подлости вашей молчать?

— Батюшка, да до самого до веку!

— А село же все разве может молчать? — спросил отец Илиодор, смотря на стариков испытующим взглядом.

— Вот те Христос, смолчит.

— Не верю.

— Нет, а ты, отец Лиодор, поверь.

Из толпы выскочил серый мужичонка в рваном кафтанишке и, судорожно дергая себя обеими руками за ворот дырявой рубашонки, зачастил: «Бачка, за шкуру-то, за шкуру-то свою! За шкуру свою, батюшка, мир все смолчит!»

Священник посмотрел на говорящего. Он был в самом деле словно олицетворение обдерганного крестьянского мира, которому не за что постоять, кроме своей шкуры, и которому потому можно крепко верить, что он о своей шкуре не позабудет.

Часа через два после этого события пара косматых, разношерстных и толстобрюхих лошадей некованными копытами шлепали по грязному проселку, ведущему в губернский город. На небольшой легкой тележке, все размеры которой устроены так, чтобы человеку было как можно хуже сидеть в ней, сидел отец Илиодор, а впереди его на корточках трясся один из виновных, седой старик с простодушным лицом.

Переваливаясь из колеи в колею, корзина, называемая «поповской тележкой», к вечеру другого дня добралась до города и взъехала на двор, где жили поповичи, обучавшиеся в семинарии. Батюшка умылся, расчесался и вечерком отправился к секретарю консистории. Чем он ближе подходил к дому этого властного для сельского попа чиновника, тем более и более им овладевала некая робость, а взойдя на крыльцо, он почувствовал, что силы его совсем оставили и что даже не только ему за кого-нибудь предстательствовать, но что он и сам-то как нельзя более, нуждается в предстателе.

Однако, постояв и потянув на себя свежего воздуха, отец Илиодор попробовал за пазухой подрясника носовой платок, в котором лежала благодарность, и позвякал дверною клямкою. Через несколько минут послышался оклик и на пороге появился подначальный причетник, давно исправляющий должность секретарского швейцара. Священник поклонился этому причетнику как старому знакомому и даже как лицу не без известного значения и в то же время, произнося слова «здравствуй, Парфеныч», необыкновенно ловко успел вручить ему полтину серебром. Монета тотчас же словно прильнула к ладони секретарского докладчика, и он ласково ответил: «Здравствуйте, отец Лидор, все ли в своем здоровьи?»

— Ничего. Вы как?

Дьячок и рукой махнул.

— Э, что нам деется, вашими святыми молитвами, как шестами, попираемся.

— А что, можно видеть? — заговорил отец Илиодор.

— Можно-то можно, да не знаю, лих будто ныне.

— Лих?

— Просто в подобии змея желтобрюхого.

— Что так?

— А враг его знает: в окно глядел да увидал, что не тем боком корова почесалась. Помилуйте, ведь обидно: он всего тридцатую тысячу докладает, да и к той до сотни недостает.

Дьячок расхохотался.

— Ну, Бог даст, доложит.

— Да то и дело, что докладать-то трудно стало. Видите, наш новый-то, слыхали… Фараон, сам до всего доходит. Опять же регента своего с собою привез, а сей больше ничего, как все ему на уши, и мы со своим теперь в жестоце подвалишася.

— Да ну!

— Вмале и не увидите, и паки вмале и паки не увидите.

— Да ну же ты!

— Ей так — все кончено! Теперь вы к Афанасью Ивановичу, верно, за каким ни есть делом?

— Есть.

— Оставьте.

— Отчего так?

— Внимания не стоит. Хотите, так лучше к регенту…

— Боязно, — промолвил, покусав бороду, отец Илиодор.

— Совершенно ничего… Две головы и фунт чаю они завсегда принимают.

— Да и по должности-то все же Афанасий Иванович секретарь — им это законней.

— Подите вы! Что такое секретарь, когда сам-то его всего дня с три только как потчевал.

— Кого?

— Да хоть бы и Афанасья Ивановича-то вашего.

— Как потчевал?