„В Пензу. Москва, 11 авг. 1918 г.

Товарищам Кураеву, Бош, Минкину и др. пензенским коммунистам.

Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции (вот он, „интерес" и высший смысл революции!
– Д.В .), ибо теперь взят „последний решительный бой" с кулачьем. Образец надо дать.

1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2) Опубликовать их имена.

3) Отнять у них весь хлеб.

4) Назначить заложников - согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение

Ваш Ленин.

P.S. Найдите людей потверже"30.

Последняя фраза-приписка очень красноречива; даже не все большевики в состоянии реализовать этот чудовищный приказ. Нужны „люди потверже".

Ленин и после этой телеграммы не раз рассуждал о „демократии и диктатуре". Неясно одно: при чем здесь „демократия"? Этот документ - приговор всей ленинской „теории" социалистической революции. Что значит „100 заведомых кулаков, богатеев"? Кто эти обреченные люди? Сегодня мы знаем, что это самые трудолюбивые, работящие, умелые мужики. И их - „повесить", „непременно повесить", чтобы на „сотни верст народ трепетал"…

Комментировать этот ленинский документ не хочется, настолько он тяжел и говорит сам за себя. Хотя, я знаю, даже сейчас есть и найдутся защитники и этой телеграммы, мол, „обстоятельства", „обстановка" вынуждали принимать столь суровые меры… Но в таком случае „обстановкой" можно оправдать все, что угодно.

Выступая на совещании президиума Петроградского Совета по вопросу продовольственного положения города 14 января 1918 года, Ленин предложил „применить террор-расстрел на месте - к спекулянтам". Проект резолюции, составленной по его речи, одна страница с четвертью, испещрен словами: „революционные меры воздействия и кары", „расстрел на месте", „арест или расстрел", „крайние революционные меры"31 и т.д. Стоит сопоставить, как Ленин возмущался против использования „казачьих нагаек", „царского террора", „кровавой бойни'" Николая II… Или пули большевиков легче царских пуль? А может быть, они даже исцеляют? Чем лучше свергнутых властей оказался он сам? Перед зверствами гражданской войны, певцом которой он был, померкнет все, что было доселе трагического в России.

Может быть, Ленина заставила применять эти чудовищные меры „железная" логика революции, вышедшая из-под контроля? Отнюдь. Находясь в октябре 1905 года в уютной и мирной Женеве, Ленин пишет ряд статей, писем в Петербург, которые лучше назвать инструк-циями по подготовке и проведению восстания. Особенно характерен документ, озаглавленный „Задачи отрядов революционной армии", в котором рассматриваются как „самостоятельные военные действия", так и „руководство толпой". Ленин категорически настаивает, что „отряды должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии и пр. и т.д.)". Ленин советует готовить места и людей, даже безоружных, способных с верхних этажей „осыпать войска камнями", „обливать кипятком", готовить „кислоты для обливания полицейских", проводить „конфискацию правительственных денежных средств". Всячески важно поощрять „убийство шпионов, полицейских, жандармов, черносотенцев", при этом доверие к „демократам", способным лишь на либеральную говорильню, - „преступно"32.

Пятистраничный документ, в котором будущий вождь октябрьского переворота, находясь вдали от гудящего Петербурга, поражает набором способов борьбы: обливание кипятком и кислотой (!), призывами к убийству полицейских, жандармов, черносотенцев…

„Теория" социалистической революции опустилась в прозаические долы бесчеловечного и бессмысленного террора. У Ленина нет и намеков на то, чтобы добиться своей цели иными средствами. Даже когда появилась Дума, Манифест Николая Второго, фактически предложившего путь к конституционной монархии (что было огромным шансом движения к демократии), позиция Ленина не изменились. В ответ на обращение царя, предлагавшего дать „населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов"33, большевики ответили призывом готовиться к новому насилию. Ленин призвал „преследовать отступающего противника", „усиливать натиск", выразив уверенность, что „революция добьет врага и сотрет с лица земли трон кровавого царя…"34. Никаких компромиссов!

Эволюция ленинских взглядов на созыв и судьбу Учредительного собрания как элемент революции свидетельствует об их крайнем прагматизме. Пока был шанс использовать этот всенародный орган в интересах большевизма, Ленин поддерживал идею Собрания. Но как только выборы показали, что большевики остались в абсолютном меньшинстве, Ленин круто изменил свою тактику. Всероссийская комиссия, несмотря на всяческие препоны, смогла подготовить выборы в Собрание уже после октябрьского переворота, оценив его как „печальное событие", повлекшее „полную анархию, сопровождавшуюся террором"35. Когда Комиссия заявила, что „не находит возможным входить в какие-либо сношения с Советом Народных Комиссаров"36, она была арестована.

Большевики, убедившись в непослушности народом избранного органа, просто распустили Учредительное собрание после первого дня работы в ночь на 6 января 1918 года. Ленин в своей речи на заседании ВЦИК в этот же день заявил, что Советы „несравненно выше всех парламентов всего мира", а посему „Учредительному собранию нет места"37. Безапелляционность его выводов потрясает. При этом Председатель Совнаркома прибег к явно демагогическому приему: „Народ хотел созвать Учредительное собрание - и мы созвали его. Но он сейчас же почувствовал, что из себя представляет это пресловутое Учредительное. И теперь мы исполнили волю народа…"38 Что же мог „почувствовать" народ, когда Учредительное собрание просуществовало всего один день?! Этот прием - говорить от имени народа - твердо усвоили все его продолжатели: любое сомнительное деяние прикрывалось мифической „волей народа".