Август объявил наконец свою новость, он сказал:

— Я не покупаю больше овец, Гендрик.

Все в избе разинули рты, а Гендрик воскликнул:

— Как же так?!

— Да, ты, вероятно, думал, что это будет продолжаться вечно, но этому наступил конец.

— Гм! — сказал Тобиас, — как же это может быть? Простите, что я спрашиваю.

— Дело в том, — объяснил Август, — что на горе не хватает больше корма для овец. Иёрн Матильдесен и Вальборг прибегали и предупредили меня. Ни одной овцы больше.

— Вот уж несчастье, так несчастье! — посочувствовал Тобиас.

Август очень неодобрительно отозвался о горе, здорово пробрал её: дрянная гора, пастбище всего лишь с милю, корма хватает всего лишь нескольким овцам, никуда это не годится! Ему бы ни в коем случае не следовало покидать Гардангерское плоскогорье. Когда-то там у него было тридцать тысяч овец. Пастбище простиралось на десять миль, и у него служило пятьдесят пастухов.

Опять он назвал эти крупные цифры, всё это было выше их понимания.

Гендрик, подавленный, спросил:

— Значит, мне больше не покупать овец?

— Нет, ты же слышишь. И потом, каких это овец ты прислал сегодня, одна кожа да кости! Ты нехорошо поступил.

Корнелия вмешалась:

— Не мог же Гендрик рассматривать каждую овцу, которую он покупал.

— Удивительно, до чего ты сдружилась с этим Гендриком! — сказал ей Август и ещё раз заставил её покраснеть.

О, до чего всё выходило не так, как ему хотелось! Вот теперь они у него на глазах занялись любовью.

— Давай-ка я послушаю, Маттис, многому ли ты выучился по части музыки за это время, — сказал он, чтобы окончательно не пасть духом.

Маттис ничему не выучился, но он принёс гармонику и положил её Августу на колени. Какая хитрость! Это — чтобы заставить его играть! Но разве у него было подходящее настроение, разве довелось ему испытать живую радость, целовать кого-нибудь? Он положил трость на стол и стал перебирать клавиши. Он был мастером в своё время, но клавишей было много, четыре двойных ряда, а его пальцы от старости потеряли гибкость.

И вдруг с отчаяния, потеряв голову, он стал играть песнь о девушке, потонувшей в море, и запел.

Опять все разинули рты: они этого не ожидала, они ничего не ждали, и уж меньше всего, что он запоёт, но он запел. Только бы он не пел! И не оттого, чтобы это как-нибудь портило музыку, но уж очень было неуместно для старого человека: он делался похож на карикатуру, нависшие усы так жалостно дрожали.

Все немного смутились. Он увлекательно играл длинные строфы, играл трогательно и на все лады, удачно вставит между каждой музыкальной фразой несколько звучных аккордов; этим в своё время он славился повсюду. Но старец, который поёт, эти усы, водянистые глаза, вся фигура...

Корнелия, крайне сконфуженная, схватил со стола его палку, погладила её несколько раз рукой и уселась, положив её себе на колени. Он заметил, и это его подзадорило; она сидела с его палкой и смотрела прямо перед собой, стараясь, скрыть, что она растрогана. Корнелия не могла знать этой песни: её пели два-три поколения до неё, в Сальтене её пели, пожалуй, тридцать лат тому назад, теперь песенка забыта. Но Корнелия слышала слова и не могла их не понять.

Он дошёл до того места, где девушка бросилась в море.

Здесь он выкинул фокус. Август видел, и слышал многое на своём веку и он умел производить эффект: фокус заключался в том, что он внезапно остановился и пропустил такт. В течение этой неожиданной и бесконечной тишины, длившейся несколько секунд, казалось, девушка погружалась на дно моря. После этого Август взял ещё несколько протяжных аккордов, и закончил.

— Возьми её! — сказал он Маттису, отдавая гармонику; вероятно, его пальцы здорово устали.

Корнелии он сказал:

— Хочешь, возьми себе мою палку.

Видно, она не так уж сильно переживала песню, ибо тотчас спохватилась и засмеялась:

— Нет, что вы, на что она мне?.. Как это красиво, то, что вы сыграли.

— Ты находишь?

— Да, это самое замечательное, что мне приходилось слышать, — подтвердил и Тобиас.

Жена его из стороны в сторону качала головой и тоже поддакивала:

— Да, да, мы никогда ничего подобного не слыхали.

И тут старики, стараясь поддержать его, хвалили вовсю, но это как будто бы мало действовало на дочь. Корнелия сидела и как ни в чём не бывало снимала соломинки, приставшие к нарядной куртке Гендрика.