— Она всего лишь переживает, как мы справимся…

— Как ты справишься.

— Во всяком случае, она хочет как лучше.

— Она и тебе сказала? Точно! Она сказала тебе то же самое!

— Я не стану продолжать этот разговор, — хмуро уронил Стивен и сдержал обещание.

А через несколько минут все изменилось, потому что Дэниэлу понравился Элмо. Наш мальчик смотрел на Элмо и смеялся. Он подскакивал, светился от радости, глаза сияли. Я взяла его руку, сложила пальчики так, чтобы один указывал на экран, и не отпускала, пока почти не поверила, что он это делает сам.

— Вот! — Стивен с открытым ртом уставился на Дэниэла. — Вот чего мне все время не хватает. Этого. Что он делает… ты делаешь…

Дэниэл почти сам тыкал пухлым пальчиком в Элмо и заливался смехом. Он выглядел самым обычным малышом, как все трехлетние дети, и мы радовались и смеялись вместе с ним. Эмили объедалась любимой пиццей и вытягивала длинные нити из расплавленного сыра. Стивен восхищался своим сыном. Давно мы не были так счастливы. А все потому, что Дэниэл показывал пальчиком на Элмо. Или пытался показать.

Будущие учителя Эмили попросили записать ее в подготовительную группу, чтобы к осени она уже втянулась в режим. Это называется «подготовить» ребенка. То есть, если я правильно поняла, нам предлагалось подготовить ее к школе, которая будет готовить ее к подготовительной школе, которая будет готовить ее уже к той школе, из которой она отправится прямиком в университет. По-моему, явный перебор, но когда я напомнила Стивену, что дочери еще нет и пяти, он пригвоздил меня взглядом к полу:

— Не ставь Эмили палки в колеса.

— Палки в колеса?! — Я выскочила вслед за ним из дома прямо в пижаме, с торчащими со сна волосами.

Стивен, однако, не из тех, кто позволит втянуть себя в дискуссию посреди улицы.

— До вечера, — ответил он ровно, будто не слышал моего возмущенного вопля.

Словом, за Эмили все решили, и мне тоже пришлось смириться с необходимостью ежедневно приводить ее в группу к половине девятого утра. Я собирала детей, усаживала Дэниэла в коляску, брала Эмили за руку, и мы пешком отправлялись в школу, где моя дочь с помощью клея и блесток мастерила открытки, водила хороводы с песнями и дралась за игрушки.

— А что тебе больше всего нравится в школе? — спросила я с показным энтузиазмом.

— Уходить домой.

— Ладно, а еще?

Эмили задумалась.

— На полдник дают крекер.

— Здорово! — Я продолжала разыгрывать восторг. — Мне вот никто на полдник печенье не дает.

— Ага. Только крекеры противные, — скривилась Эмили. — И дают один!

Ей не хотелось туда идти. И мне не хотелось отправлять дочку в эту псевдошколу. Но раз сказано «надо», никуда не денешься.

— Я так скучала по Дэниэлу! — Эмили уронила портфель на тротуар и, наклонившись к коляске, чмокнула брата в макушку.

— Правда скучала?!

Мы встретились во дворе школы, среди мам, нянек и десятков опрятных ребятишек. У каждого ребенка в руке листочек, пропитанный сахарной водой, насаженный на палочку, с приклеенными на него семенами. Тема недели — весна, и они изучали, как прорастают зерна.

— Солнышко мое, он по тебе тоже скучал! — зачирикала я во все горло. — Он так тебя любит, так любит!

Уж я постаралась, чтобы мамы и няньки не пропустили прелестную сцену моей встречи с дочерью, которая обожает своего младшего братика и так скучает по нему, что бросается целовать. Кажется, мой мелодраматический щебет их не впечатлил. Кто-то закатил глаза. Некоторые корчили мины, вроде их вот-вот стошнит.

Часов в пять утра, так и не убаюкав Дэниэла, я переложила Эмили под бок к Стивену, чтобы ей было спокойнее, если вдруг проснется. Потом натянула на Дэниэла свитер поверх пижамы, самые толстые носки, кеды — и отправилась прямиком в итальянскую кондитерскую. Я крутилась на блестящем табурете, с Дэниэлом на коленках, а он болтал ногами и заливался смехом, щуря счастливые глаза. И я каталась, каталась на этой карусели до головокружения.

Ребята из кондитерской напоминали мне диких кошек; все юные, грациозные, черноглазые и черноволосые, похожие друг на друга, как галчата. Кухня для них — что тренажерный зал: перебрасывают друг другу сковородки, вертятся вокруг своей оси с полными подносами горячего хлеба.

Подпевая на английском песням по радио, они топали по залу в тяжелых ботинках и на ходу швырялись в меня сырыми кусочками теста, а их отец, или дядя, или кем он им приходится — я уже знала, что его зовут Макс, — вытирая пот мясистой ладонью, распоряжался всей командой молодняка и рявкал на итальянском, чтобы не смели бросаться продуктами в леди. А я как раз не возражала, они смешили меня, притворяясь, будто мука сама по себе разлетелась по залу и засыпала мою блузку. Один из них — на вид лет семнадцати, не больше — опустился на одно колено и предложил мне руку и сердце.