В таких крупных портах, как Любек, всегда полно людей – даже если эти порты уже пережили время расцвета. Ведь от бесчисленного множества половина – тоже множество. Купцы-мейстерменнеры, их ученики-юнге, их прислуга, именуемая – кнехт или кнабе, матросы, грузчики, гости из других городов и стран, любопытствующие бюргеры, таможенники, праздно шатающийся плебс, дети, нищие… – кого только не встретишь в этой толчее! А британцы встретили британцев, и изъявления их радости были шумные; многие знали друг друга по именам, многие были связаны общим делом, и если на родине кто-то из них являлся кому-то соперником, то здесь, в чужом порту, они становились друзьями. Поэтому потерпевшие недолго медлили. Рассказав встреченным землякам о своих несчастьях, просили у них помощи. Купцы – народ предприимчивый, дело горит у них в руках. Посчитались тут же на пристани. И вышло у них – двадцать четыре клинка, не считая Месяца, Морталиса, Андреса и Линнеуса. А это уже была сила! Про Джона Баттера сговорились оповестить всю торгующую Англию, чтобы никто из уважающих свое ремесло купцов не имел с ним дела; а любекского капера решили отыскать в тот же день. Задумались, с какой стороны начать поиск «Сабины», а один шкипер из вновь встреченных, по имени Смит, сказал, что ему уже доводилось два-три раза видеть судно под этим названием и слышать кое-что о его темных делишках, но, сказал Смит, он очень сомневается, чтоб эта скорлупа могла расправиться сразу с троими купцами… Как бы то ни было, а на известную Смиту «Сабину» решили взглянуть. Искали не долго, поскольку шкипер приблизительно помнил, где видел корабль. Пришли купцы на место и, согласившись со Смитом, развели руками: на той ветхой посудине, что предстала их взорам, не то что разбоем заниматься, – реку-то боязно было бы переплыть. Не корабль, а насмешка над мореходом, немой укор судовладельцу; вместо молоденькой, полной сил и желаний, стреляющей глазками красотки увидели «Сабину» – старушку, чиненную-перечиненную, с потемневшим от времени корпусом, с уныло скошенными реями и как будто слегка заваленную на левый борт. Однако кое-что в этом судне показалось Морталису и некоторым британцам знакомым, и они указали на то: очертания корабля были точь-в-точь, а также один к одному выглядела посеребренная фигура на бушприте. Купцы некоторое время разглядывали «Сабину» с пристани и были разочарованы и озадачены. Несмотря на сходство, это явно была не та «Сабина», ибо судно – не фигляр, что представляет с утра безусого юнца, а к вечеру превращается в согбенного старца. Мало ли на море похожих кораблей! Мало ли людей, схожих и обличьем, и именем, но таких разных делами!… Британцы, приготовившиеся к драке, вынуждены были выпустить свой пыл в словах. Проговорив проклятия, перемешанные с бранью, купцы немного поостыли и оставили в покое рукояти мечей. Потом они сказали друг другу, что, видно, английские денежки уплыли безвозвратно в чужой карман, а те несчастные, что нашли свой последний приют в царстве сконийской сельди и не услышали даже краткого – Dominus vobiscum [20] , – скорее всего, так и останутся не отмщенными. А Месяцу здесь явилась мысль порасспросить кого-нибудь с этого старого корабля об интересующем купцов предмете. И он указал Морталису на матроса, который, верно, был один на судне в этот час, – сидел на ахтердеке и, вооруженный большой иглой, чинил порванную куртку. Морталис сказал купцам не надолго удалиться; сам же попробовал вызвать матроса на разговор и начал с замечания – неужели нигде поблизости не нашлось домовитой женщины, владеющей иглой так ловко, как владеет матрос наукой узлов… На это с ахтердека последовал ответ:

– Владеющий наукой узлов ужели не освоит искусство заплаты?

Морталису понравилось, что человек с судна так ловко вывернул его слова. Это, как видно, был бойкий на язык человек, из тех, кого не трудно разговорить. И, удовлетворившись первой пробой, ученый датчанин подступился с другой стороны:

– Сдается мне, что это совсем не та «Сабина», какую я ищу.

Матрос кинул на Морталиса быстрый взгляд:

– А что тебе до «Сабины», иноземец?

– Имею бумагу от одного человека с одним предложением.

– Служебное письмо?

– Вроде того.

– Что же это за человек? – полюбопытствовал матрос.

Тогда датчанин снова вывел на нужную ему тему:

– Была бы та «Сабина» – всплыло бы и то имя… Матрос с сомнением покрутил головой:

– В Любеке нет больше судов под таким названием. И твоя бумага, наверное, к нам, – тут он на секунду задумался. – Но что тебе не нравится в «Сабине»? Чем не корабль?

Морталис придирчиво оглядел судно:

– Очень уж почтенный возраст у этой «Сабины», и владелец ее, должно быть, совсем не богат, иначе те, кто ему служит, не постигали бы премудростей трудного искусства заплаты. Моя же бумага к богатому человеку.

– Ты прав, иноземец!… – вздохнул матрос. – Судно не новое. Однако оно достаточно крепкое, и на нем без боязни можно ходить аж до Штральзунда!… Конечно, на новом судне и похлебка погуще, и заработок побольше, но таких судов намного меньше, чем желающих наняться на них, – с самыми лучшими служебными письмами, самых здоровых и крепких молодцов. Хочешь – не хочешь, а станешь ценить; помыкаешься, потолкаешься среди нищих и забудешь привередничать… Что же до владельца, то хозяин наш, Герхард Гаук, известен целому Любеку. Он хоть и не богатый, но всеми уважаемый человек, и, поверь, с ним можно иметь дело…

Но Морталис отказался:

– Тот, чей взор ищет юную девицу, прельстится ли старухой? Тот, кто ищет любви, удовольствуется ли благосклонностью? Поищу-ка я корабль поновее…

Человек на ахтердеке пожал плечами:

– Ищи – не ищи… Одному Господу известно, где может гулять девица, пока не станет старухой.

На этом разговор закончился. Так ничего и не выведав, Морталис отошел к поджидавшим его купцам и сказал им главное – прекрасная «девица» хорошо погуляет на их денежки. После британцы обошли весь порт, но другой «Сабины» действительно не обнаружили; и вынуждены были прекратить поиск. Не подозревая даже, как близко к истине они сегодня находились, удрученные купцы изорвали жалобу и кинули ее обрывки в зеленоватые воды Траве.

Когда распрощались с английскими купцами, не спешили возвращаться на «Юстус». Месяц сказал, что уж коли они таким неожиданным образом удлинили свой путь и очутились в сердце Ганзы, в Любеке, то не следует скоро покидать этот город, – ибо, если шаг сделан, почему бы не извлечь из него хотя бы малую пользу. В городе купцов, где каждый ищет выгоду, – один дает, другой берет, оттого оба богатеют, – неужели не найдется применение коггу с вместительным трюмом. К тому же Месяц давно хотел дополнить команду наемниками. Тойво Линнеус, повидавший каперов на своем веку, предупредил, что в деле найма следует держать ухо востро, иначе можно потерять не только судно и груз, но и саму жизнь, так как в крупных портах всегда слоняется в поисках наживы изрядно негодяев, шельмецов и лиходеев, хотя, – сам же и оговорился Тойво, – для каперского дела они-то более других и годны. Так или иначе, а осторожность не помешает. Даниель Хольм, к примеру, держал команду в строгости, никому не доверял, а измену карал беспощадно и не откладывая, спал он вполглаза, ходил с оглядкой и не упускал случая перессорить своих каперов друг с другом до поножовщины. В отношении фрахта судна какому-нибудь владельцу грузов Тойво Линнеус высказал одобрение – пустой трюм корабля он расценивал как дурную примету.

Проспер Морталис сказал:

– Жизнь человеческая – все меньше радостей, все больше печалей, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Почему бы в таком случае не доставить себе лишнюю радость да не погулять по знаменитому Любеку?..

Далее Морталис пустился в ученые рассуждения о том, что высшая на свете радость – это радость ума, но ни в коем случае не желудка, как полагают многие недалекие люди – рабы плоти, забывшие Бога, чревоугодники, – а также эпикурейцы, ищущие в бытии каждодневных наслаждений, и многие другие, порочные и непорочные, гоняющиеся за наслаждениями телесными, коих перечислять здесь – дело долгое и пустое… После этого датчанин заговорил о равновесии радостей и печалей и отсюда по логике вывел, что высшей радости противостоит низшая печаль – печаль плоти – многочисленные болезни и смерть. А если радость – удел разума, а печаль – удел плоти, то все это, соединенное в одном, есть постоянная борьба. Радости же и печали не подвержены смешению, поскольку имеют разную природу. Разуму не свойственна печаль, ибо он жив и должен оттого испытывать постоянную радость. Кроме радости бытия, познания и созидания, ничто не должно пребывать в разуме, тем более докучать ему и мучить его. Если же докучает и мучает, то сие происходит от человеческого несовершенства, от которого человек когда-нибудь непременно избавится. Но если не избавится, то плоть своими печалями подавит человека. Плоти не свойственна радость, ибо она может испытывать только раздражение. И чем несовершеннее человек, тем больше у него раздражений; вслед за человеческим несовершенством приходит смерть, тогда исчезают и радости и печали, смерть прячет все под черным покрывалом…

Месяц и Тойво Линнеус высоко оценили речь Морталиса, признавшись (не без насмешливого блеска в глазах), что давно уже ни от кого не слышали ничего подобного. Еще они сказали, что остров Эзель обретет в лице Морталиса пастыря, достойного и лучшей судьбы, и более многочисленной и влиятельной паствы. А Месяц прибавил, что не лучшим образом поступает тот государь, который отсылает в провинцию разумнейших из своих подданных, вместо того, чтобы приближать их к себе, – плох государь, обращающий разумных в погонщиков ослов, но с ослами управляющий государством… Андрее, простой норвежский рыбак, после глубокомысленной речи Морталиса почувствовал себя человеком очень несовершенным, почти что неживым, так как после разлуки с Люсией жизнь свою проводил в бесконечной печали. И дабы не обращать на себя внимания, он промолчал…