Пока Проспер Морталис говорил эти умные речи, у него за спиной неслышно появилась старуха – толстая, рыхлая, неприбранная, нечесаная. Беззвучно смеясь, она приставила к голове Морталиса ослиные уши и шевелила ими так, как это делает осел, слыша призыв ослицы. В то время как публика давилась от смеха, сам Морталис ничего не замечал, с сосредоточенным лицом подбирая для своих мыслей слова, и говорил, обращаясь к Штрекенбаху, который, несмотря на появление ушей, оставался бесстрастным и слушал внимательно.

Карлик Йоли, внезапно вынырнув откуда-то из-под стола и указывая на Морталиса пальцем, сказал:

– Очень ученый датчанин изволил посетить нас. Он учился в университете и знает многое про пчел и пауков; он даже понимает, посредством чего плодятся твари – это он с особенным вниманием изучал в альма матер… А вот знает ли он, отчего на свете плодится так много ослов?..

Заподозрив в словах карлика подвох, Морталис молчал. Брови его были строго сдвинуты; ослиные уши продолжали двигаться на затылке. Наконец датчанин заметил оживление в публике и оглянулся. Взрыв хохота раздался за столом. Старуха, уже не таясь, смеялась вместе со всеми, и смех ее мало отличался от карканья вороны.

Йоли Запечный Таракан, взобравшись на стол, прокричал, чтобы быть услышанным:

Морталис принял шутку смиренно. Вместе с тем он получил в дар от старухи пару ослиных ушей и ничуть не удивился этому дару, так как давно уверовал в то, что судьба его необычна и что великий Некто, как будто забавляясь, время от времени сталкивает его с наезженной дороги на кривую и ухабистую ослиную тропу.

Когда смех затих, датчанин ответил карлику:

– Ах-ха!… – прокаркала старуха. – Он хорошо ответил!… Выходит, Йоли, тебе и принимать ослиные уши… – потом она склонилась к сидящему Морталису. – Пусть не сердится молодой господин! Проказник Йоли подбил меня на эту шутку. Но он же сам и поплатился! Он не ожидал, что у господина, кроме цепких пальцев, есть еще и острый язычок.

Морталис с удовольствием подвинул ослиные уши Запечному Таракану через стол. Прим карлик даже подпрыгнул от досады:

– Все обижают Йоли-малыша! Штрекенбах сказал поучительно:

– И поделом тебе! Высовываешься всюду. Не бережешь собственные уши – вот и получаешь взамен ослиные, – затем король обратился к старухе. – Посиди с нами, Анна-Роза. Прекрасные валькирии сейчас принесут твою кружку.

Далее король поведал гостям об этой старухе: помимо того, что она сама мать многим орденским служителям и управителям, среди эрариев найдутся еще десятки людей, обязанных ей жизнью, – той великой честью, что, избранные из бездны небытия, они получили право лицезреть солнце. Старуха эта – lena [26] , добросердная служительница любви, величайшая в любви искусница, познавшая в ней все и вся – от изощренной и изысканной любви византийских императоров до грубой любви упившегося грузчика – и обучившая любви многих счастливцев. Анна-Роза делает «святое» дело, ибо помогает людям найти друг друга в сумерках приличий, помогает им сбросить тяжкие оковы морали, избавиться от лицемерных одежд и целомудренных масок и, оставшись перед Господом такими, какие они есть, предаться сладостному греху, вкусить от запретного плода; грехи же этих несчастных и осчастливленных, вместе с содержимым кошельков, разумеется, Анна-Роза берет на себя. И много уже лет она несет это тяжкое бремя. Анна-Роза любит людей, она денно и нощно молится за них; отказывая себе в радостях жизни, ходит по церквям и просит у Всевышнего любви для этих несчастных, чтобы в райских кущах, прощенные и отнесенные к праведникам, они продолжали познавать любовь, ибо до конца познать ее на земле так же невозможно, как невозможно познать Бога.

Юные нищенки живо принесли для Анны-Розы ее пиво. Взором знатока старуха окинула их.

– Неплохие шлюшки! Гладенькие!… – сказала она и провела руками по полуобнаженным бедрам одной из девиц. – Особенно вот эта. Козочка! Как тебя зовут? – Вильгельмина, госпожа.

– Ты хорошая девочка!… А сумеешь ли ты отличить страстного мужчину от холодного, похожего на окорок?

– Сумею, госпожа. Что может быть проще! Страстный сразу лезет в… ну вы знаете… А холодный «окорок» лишь когда выпьет бочонок… А как выпьет бочонок, он уже и не мужчина.

– Верно, умница моя! – похвалила старуха. – Но послушайся меня и не люби ни того, ни другого. Первый спалит тебя огнем, второй, не дай Бог, застудит.

– Кого же мне любить, госпожа?

– Богатого, Вильгельмина! Богатого!… – и старуха рассмеялась – раскаркалась, довольная собственной шуткой, потом сказала: – Ты еще не утратила легковерности, а в твоем деле она может очень помешать. Но уж пока она есть, с ней приходится считаться. Помогу тебе правилом: стерегись тех мужчин, которые видят тебя, не глядя на тебя, – они хитры, и из них тебе не много удастся вытянуть. Другое дело – простак, какой не сводит с тебя глаз. Уж если он имеет кошелек, то можешь рассчитывать на верный заработок…

– Вон те двое господ не сводят с меня глаз, – девушка показала на Месяца и Морталиса.

– Нет, дочка! Про них и не думай. У одного из них уже есть предмет – видишь, как спокойны его глаза. А у другого в голове ветер вперемешку с учением – из его кошелька не прокормишься; как ходила одетая в лопухи, так и останешься.

– Могу ли я спросить вас, госпожа?

– Спрашивай. Что там!

– Неужели вы были так красивы, как о вас говорят?- Не очень-то она любезна!… – кивнула старуха королю. – Право, Вильгельмина, я не знаю, что обо мне теперь говорят. Мне уже это давно не интересно. Но раньше… – Анна-Роза выпрямилась, приосанилась и поправила растрепанные волосы. – Раньше в Германии было два известных человека: Мартин Лютер в Виттенберге и Анна-Роза в Любеке…