– Вот это жена! – отвечаю я. Отис вставляет, что у Монтгомери и вправду еще та жена, и отец у нее тот еще, с тем еще счетом в банке, который тоже наверняка помогал. Я смотрю, как на это отреагирует мистер Келлер-Браун. Наверное, это не просто – быть женатым на белой девушке, да еще и такой богатой… Но он только смеется и провожает меня в глубь салона.

– Девлин мне сказал о вашей спине. У меня тут есть терапевтическое кресло, которое, думаю, вам подойдет. – И он придвигает большое кожаное кресло. – А еще там есть кровать, – и он проводит рукой по бордовому шерстяному одеялу, которым накрыта двуспальная кровать в самом конце автобуса.

– Ну уж дудки! – заявляю я. – Надеюсь, дело никогда не дойдет до того, что я не смогу сидеть как нормальный человек. Так что я немного посижу, а потом, может быть, прилягу, если очень захочется. – Он берет меня под руку и помогает сесть в кресло, при этом я заливаюсь краской, как девчонка. Одергиваю платье на коленях и интересуюсь, чего они, собственно, ждут. А когда мы выезжаем со стоянки, я кожей чувствую все двадцать этажей прижатых к окнам старых морщинистых носов.

Мы с внуком сплетничаем о семейных делах, особенно о Бадди, который, не успев выпутаться из одной истории, тут же умудряется втюхаться в другую. Отис впереди извлекает из своего кармана пинтовую бутылку со спиртным и пытается разделить ее с мистером Келлером-Брауном, сидящим за рулем. Заметив бутылку, Девлин заявляет, что тоже пойдет вперед, чтобы этот болван не увез нас на Аляску или еще куда-нибудь. «Валяй! – отвечаю я – лично мне все равно, даже если они напьются до полного обалдения, – мы с Тоби прекрасно можем справиться со всем сами». Девлин, покачиваясь, удаляется, и все трое начинают тараторить со скоростью сто слов в минуту.

У мальчугана свой собственный столик, где он возится с игрушками. Когда Девлин уходит, он складывает игрушки, перебирается ко мне, достает с полки «Нэшнл Джиогрэфик» и пристраивается на полу, словно намереваясь читать. Я улыбаюсь и жду. Через мгновение над обложкой появляются его голубые глаза, и я говорю: «ку-ку». Не говоря ни слова, он откладывает журнал и забирается ко мне на колени.

– Это Иисус такое сделал с твоим лицом? – спрашивает он.

– Только не говори мне, что ты единственный на свете мальчик, который не знает, как поступил Обманщик Белкин с Жабой! – отвечаю я и приступаю к рассказу о том, каким красавцем был мистер Жаба в стародавние времена, когда лицо у него сияло как изумруд. Но оно же мешало ему охотиться на жучков, так как они тут же его замечали. – И он бы умер с голоду, если бы Белкин не закамуфлировал ему физиономию бородавками.

Тоби удовлетворенно кивает и просит рассказать еще что-нибудь. Я начинаю рассказывать ему о Белкине и Медведе, и он засыпает, держа меня за руку, а другая рука у него свисает с моего кулона с камеей. Это очень кстати, так как я чувствую, что терапевтическое кресло доведет меня до смерти. Я выскальзываю из-под Тоби, оставив ему камею, и ложусь на оседающую под моим весом кровать.

Это водяная кровать, напоминающая зыбучие пески, так что на поверхности остаются покачиваться только мои ноги. Совершенно неженственно. Однако сколько я ни верчусь, подняться мне не удается. Всякий раз, как я поднимаюсь на локоть, автобус поворачивает, и меня смывает обратно. Я вспоминаю толстую старую овцу, которая паслась у нас на склоне и регулярно скатывалась вниз, после чего лежала и, блея, дрыгала ногами в воздухе, пока ее кто-нибудь не переворачивал. Я отказываюсь от борьбы и начинаю рассматривать книги, собранные мистером Келлером-Брауном. Чего здесь только нет: религиозные труды и исследования пирамид, анализ месмеризма и черт-те чего еще. К тому же масса иностранных названий. Мне становится неловко. При этом чувствую я себя просто замечательно. И уже готова рекламировать эти водокровати на телевидении: «Вы почувствуете себя на двадцать лет моложе! Вы станете новой женщиной!» Я начинаю смеяться: стоит шоферу посмотреть в зеркальце, и он увидит старые дырявые колготки этой новой женщины и ноги, задранные вверх, как у стреноженной овцы.

И клянусь, стоило мне об этом подумать, как я ощутила скользнувший по мне тяжелый темный взгляд. Это было как настоящее прикосновение, как реальное физическое присутствие.

А потом я вижу, как мы въезжаем на нашу ферму. Девлин теребит меня за ногу.

– А я уж решил, что ты умерла, – издевательски заявляет он. Потом протягивает руку и помогает мне слезть с кровати. Я отвечаю, что тоже так думала, пока не увидела за окном автобуса наш старый амбар.

– И тогда я поняла, что это еще не Небеса.

Автобус останавливается, я сажусь и надеваю туфли. Мистер Келлер-Браун спрашивает, хорошо ли мне спалось.

– Никогда еще не получала такого удовольствия от поездки, – отвечаю я. – Девлин, если ты поставишь такую водокровать в своей машине, то, глядишь, я через некоторое время начну ухлестывать за мужчинами.

– Ну что ж, – говорит мистер Келлер-Браун, – мы собираемся ехать в Лос-Анджелес на воскресную службу и будем польщены, если вы согласитесь поехать с нами.

Я отвечаю, что мне надо подумать. А маленький Тоби восклицает:

– Давай, бабушка! Поехали с нами!

Я обещаю, что непременно подумаю, и мистер Келлер-Браун извлекает его из кресла. Я вижу, что он так и держит в руках мой кулон.

– А это что такое? – спрашивает его отец. Ему приходится стаскивать цепочку с пальцев озорника. – Давай-ка отдадим это миссис Уиттиер, – говорит он и передает мне кулон. Но я открываю ящик столика и опускаю его внутрь.

– Это не мое, это Тоби, – говорю я. – Это прилетал ангел, пока он спал, и подарил ему.

Тоби кивает с серьезным, как у совы, видом и говорит:

– Да, папа, это ангел… – И, помолчав, добавляет, наверное, потому, что лицо у камеи белое: – Белый ангел.

– Вперед, во имя Иисуса! – орет Отис, и все выходят из автобуса.

Мы остановились на дороге, потому что вся площадка для машин (бывшая когда-то лучшим пастбищем Эмерсона) забита автомобилями, автобусами, автофургонами и еще всякой всячиной.

Религиозная ярмарка напоминает трехъярусный цирк. Толпы людей сидят на земле, прогуливаются, спорят и поют песни. Один длинноволосый пацан ходит босиком от машины к машине и запихивает под дворники какие-то прокламации, другой длинноволосый ходит за ним следом и приклеивает к бамперам наклейки «Есть только Христос», вытаскивая одновременно бумажки, засунутые предыдущим пропагандистом, когда тот не смотрит. Потом первый хватает второго, и между ними начинается ожесточенный религиозный спор. Отис со своим мечом идет примирять их и одновременно распространять свои собственные листовки.