Дядюшка может испортить мне жизнь, это верно. Но изменить мою смерть он не способен. Потому что мне было обещано.

Я иду за тобой… Жди…

Жду, госпожа. С нетерпением. Только уж и ты дождись, хорошо?

— Ты меня слышишь?

Снимаюсь с места и подхожу к столику, поверхности которого хватает лишь для того, чтобы примостить курительную трубку и костяную шкатулку для писем.

— Вы желали видеть меня?

— Должен же я уделять внимание своему единственному племяннику?

О, сколько в этом голосе искренней, трогательной и нежной заботы! Здорово наловчился на воспитанниках Анклава, ничего не скажешь. Но зачем расходовать талант на меня? Все равно не поверю. К тому же, если бы дядя хотел заручиться моей верностью и преданностью, мог бы подкидывать заработка побольше, чем выходит с разгребания магических завалов ежегодных экзаменов юных чародеев.

— Премного благодарен.

Темно-синие глаза, единственная черта, резко отличающая нас друг от друга, укоряюще расширились:

— Ты всегда торопишься, Маллет. Это дурная привычка, подлежащая…

Подхватываю:

— Непременному искоренению под вашим чутким присмотром!

Ну не боюсь я его, что поделать?! И не могу заставить себя поиграть в заискивание: как бы я ни лебезил, мое положение не изменится.

— Ай-яй-яй, ну зачем же так грубо? Дядюшка не желает тебе ничего плохого, Маллет.

И хорошего, что любопытно, тоже. Осталось выяснить, чего именно дядя «не желает» сильнее.

— Прошу прощения за резкость.

Коротко киваю, изображая намек на поклон. Трэммин снисходительно вздыхает, между делом поправляя на левой руке кружевной манжет рубашки, пронзительно белеющей в прорезях строгой распорядительской мантии.

— Ты неисправим.

— Это огорчает дядюшку?

Он не отвечает. Хотя бы потому, что сказать «да» не достает наглости, а сказать «нет»… Пока я дерзок и непокорен, мои действия предсказуемы. Вот если бы племянник вздумал вдруг подольститься к дядюшке, следовало бы насторожиться и огорчиться.

— Вы велели зайти. С какой целью?

— Я не «велел». Я всего лишь прислал приглашение. — За попыткой перейти к делу следует мягкая поправка, исполненная сожалением об ограниченности моих представлений.

Ну да, приглашение. Которое невозможно не принять. Если начну отказываться, буду лишен ежегодных объедков с господского стола, а тогда мне вовсе нечем окажется выполнять заказы: хороший доход дают остатки от праздников Середины лета и Середины зимы, но второй случится еще очень нескоро, а первый надо сначала встретить, а потом дождаться, пока гуляния и увеселения закончатся. Во все же остальное время мне достаются на растерзание неудачные опыты учеников чародеев. Благодаря участию дядюшки, конечно же. И кстати, сейчас мне настоятельно требуется новая порция негодных к употреблению заклинаний, потому что предыдущие запасы счастливо закончились.

— Вы желали видеть меня?

Ответный взгляд свидетельствует: скорее предпочел бы забыть о моем существовании. Но с языка слетает все то же медоточивое:

— Разумеется, иначе не позвал бы.

Вопросительно приподнимаю бровь.

Дядюшка откладывает трубку, придвигает шкатулку поближе к себе, неторопливо откидывает крышку и начинает перебирать листки бумаги, хранящиеся в изящной вещице, своими длинными, худощавыми, безупречной формы, но всегда напоминающими мне червяков пальцами.

Наконец, шуршание затихает, и взгляд Трэммина пробегает по строчкам букв на одном из посланий.

— Мальчик мой, тебе следовало бы умерить свои притязания.

Непонимающе хмурюсь. Что за странное начало?

— Милостью божией и Анклава, тебе разрешено чародействовать в меру твоих сил и способностей, не так ли?

Ах вот о чем речь…

Зло кусаю губу, а дядюшка продолжает:

— И кому, как не тебе, понимать, что неумелое вмешательство способно принести огромный вред.

— Я не вмешивался.

— А что же ты делал?

Кивком указываю на исписанный листок:

— Кадеки постарался?

Трэммин довольно щурится:

— Нельзя оставлять в безвестности деяния, которые могут подвигнуть на дальнейшее беспечное…

— Никакой опасности не было.

— О том может судить только лекарь, получивший высочайшее дозволение на…

— Так спросите у него! И если Кадеки посмеет утверждать, что я причинил своим прикосновением вред…

— Не причинил, — согласился дядюшка. — Но жалоба есть жалоба, к тому же, поданная по всей форме.