Шрифт:
– Что ты делаешь, дура! Хочется тебе, верно, простудиться!
– сказал сердито Петров.
– Ничего, - ответила Пелагея Прохоровна, но ночью с ней сделалась горячка, и она вышла босая на лестницу.
Петров услыхал, что кто-то ушел из квартиры и долго не ворочается; он зажег огня, взял большой молоток, чтобы угостить вора, и с ужасом увидел Пелагею Прохоровну, босую и сидящую у противоположных дверей.
На вопрос его она что-то бессвязно проговорила, и он с трудом перетащил ее домой.
Пелагея Прохоровна захворала серьезно. Петров хлопотал много о том, чтобы поправить ее здоровье, ходил к докторам, но хороших не застал дома, а шарлатаны, оглядев фигуру Петрова, прописывали только лекарства. Отправился он во 2-й сухопутный госпиталь, но так как у него не было знакомых, то и там не мог добиться никакого толку. Отправлять же Пелагею Прохоровну в больницу ему не хотелось.
Барыни, давшие белье и получившие его обратно в грязном виде, сердились, называя Пелагею Прохоровну обманщицею; работа у Петрова шла туго; он больше находился у больной и расходовал накопленные им прежде деньги. А тут пришлось еще платить за квартиру вперед за месяц. Наступил четверг масленицы, день, в который рабочие в Петербурге получают расчет и начинают гулять. С пятницы все загуляли. Нарядный народ шел толпами на Адмиралтейскую площадь, а Пелагея Прохоровна лежала в горячке.
Горшков пьянствовал и часто приходил за Петровым; но тот не шел с ним. Приходили к нему и жена Горшкова с сестрой и тоже советовали отправить больную в госпиталь или больницу, тем более что у нее есть адресный билет.
Так Петров промаялся с Пелагеей Прохоровной до воскресенья.
В воскресенье она уже не могла говорить, а только показывала на горло. Петров перепугался страшно и побежал за доктором, но не застал дома. Когда он пришел домой, Пелагея Прохоровна уже не дышала.
– Все, значит, кончено! Ищи, голубушка, где лучше… Ох ты, жизнь проклятая!!!
– И он заплакал.
Пришла Софья Федосеевна и тоже прослезилась.
– А все, Федосеевна, я виноват! нужно мне было удержать ее от стирки… Я думаю: не простудилась ли она тогда, когда шла из театра: она на другой день была какая-то скучная.
– Может быть, там ведь было очень жарко, а шли, так был ветер.
– Вот теперь и мне жизнь не в жизнь: показалось ясное солнышко и скрылось. Уж теперь мне не для кого хлопотать и стараться!
– проговорил с горечью Петров.
Пелагею Прохоровну похоронили на Митрофаньевском кладбище в четвертом разряде, потому что в шестом Горшков и Петров не могли отыскать могилу брата ее; да и Петрову хотелось похоронить ее поближе.
После похорон Петров переехал на набережную Обводного канала и поступил на завод компании Главного Общества Российских железных дорог. Ему тяжело было жить на Итальянской, где померла любимая им женщина.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В половине мая Петрова выбрали в десятники на заводе с жалованьем по сорока пяти рублей в месяц. Но, несмотря на то, он был задумчив и необщителен и редко посещал питейные заведения. По праздникам он ходил на Митрофаньевское кладбище и вешал над могилой Пелагеи Прохоровны венки с цветами. О своем горе он никому не любил рассказывать и, кроме кладбища, все свободное время употреблял на какую-нибудь работу дома. Жил он в семейной квартире и занимал чистенькую комнатку, за которую платил пять рублей в месяц. В конце мая его квартирный хозяин стал переезжать на другую квартиру, а так как комната ему очень нравилась, то он и оставил ее за собой, а над воротами приклеил бумажку, что у него отдается комната с кухней. Через неделю после этого его квартиру стали смотреть мастеровые на том же заводе, Григорий Горюнов и Влас Короваев. Горюнов и Короваев работали на заводе уже с месяц и слыли за хороших рабочих: не пьянствовали, не пропускали дней и получали по рублю двадцати копеек за день. Они работали под командою Петрова, но Петров раньше не водил с ними знакомства. А так как на заводе Короваевых было двое, то Петрову и в голову не приходила мысль, что который-нибудь из этих двух Короваевых был женихом Пелагеи Прохоровны.
Петров отдал им комнату и кухню.
– Я-то, может быть, недолго у вас проживу. Вот Гриша жениться на днях сбирается. Пора уж, и так, кажется, больше году не венчавшись жили, - проговорил Короваев.
– Только, пожалуй, молодой-то не понравится комната - всего одно окно, - сказал Петров.
– Чего же еще надо? Мы люди привычные. Исходили чуть не всю Россию с Лизкой.
– А вы откуда пришли-то?
Короваев назвал завод и прибавил: "Мы пошли искать, где лучше". Петров растерялся и спросил:
– А вы там не знали Пелагею Прохоровну Мокроносову?
Короваев и Горюнов почти вскрикнули:
– Я ее брат!
– Она мне невеста!
– Опоздали, господа. Она здесь была моя невеста, да вот с масленицы теперь вон где!
– и он указал по направлению к кладбищу.
– Неужели умерла?
– сказали Горюнов и Короваев.
– А кабы осталась там да вышла за тебя, Короваев, замуж, и теперь была бы жива.
Короваев повесил голову, а Петров повел их в питейное заведение.
– Пойдемте к дяде. Он недавно открыл кабак, - сказал Горюнов.
Терентий Иваныч тому дня два открыл питейное заведение на Обводном канале и теперь ставил на полки с Лизаветой Елизаровной посуду. Он немного поздоровел и потолстел.
– Ну, что, дядя Терентий, где лучше?
– спросил Терентия Иваныча Петров, входя в заведение.
Терентий Иваныч поглядел на Петрова одним глазом, скривил лицо и сказал:
– А ну-ко, питерский, по-твоему, где?
– Нет, ты скажи - ты много городов исходил.
– Да што, брат: богатому человеку везде хорошо, а бедному везде плохо. На том свете, должно быть, лучше.